Иногда прошлое настигает тебя восстав из небытия и хватает цепкими лапами, затаскивая в пучину давно пережитых жизненных коллизий. Туда, откуда ты давно ушёл. Вот и моё прошлое протянуло ко мне руку. Вернее этой самой рукой набрало мой номер и сказало алло, голосом моего приятеля, который как мне казалось навсегда остался в далёкой стране под названием юность.
- Алло, Параха - это Вадька Костин!
Звонок смартфона меня разбудил. Я глянул на часы, полпервого ночи. А завтра вернее сегодня мне уже надо вставать на работу.
- Какой, Костин? - не сразу сообразил я.
- Ну Костыль, ты чего пьяный что ли там?
- Господи, Костыль, тебе чего, я сплю?
- Ну, ты даёшь, Парахин, время то детское. А как же Москва никогда не спит?
- Москва может и не спит, а я сплю, мне на работу утром вставать.
- Короче, я в Москве, проездом, перекантуюсь у тебя?
Вот так вот иногда они возвращаются вновь…
С Костылём я познакомился на первом курсе университета, где мы все обучались не пойми чему и не пойми зачем. Времена стояли посткризисные, почти весёлые и у нас с ним совпадали взгляды на литературу, нам нравились Маяковский и Хлебников и конечно же на музыку - мы тащились от “Гражданской обороны”, “Нирваны” и “Дорз”, ну и всего русского рока по мелочи - от “Кино” до “Аукциона”.
Я сочинял какие-то тексты, Костыль играл на гитаре. Надо ли говорить, что мы решили сколотить музыкальный коллектив. Мы сидели в чебуречной на Ленина, которая в простонародье называлась “стекляшкой” из-за прозрачной витрины, на которой и были изображены аппетитные чебуреки. Чебуреки, к слову, там были действительно прекрасные, нигде больше таких я не ел. Из “стекляшки” открывался панорамный вид на главную городскую площадь, которая всегда была полна прогуливающими людьми. Над которыми высился, зажав в правой руке кепку, а левой указывающий на кинотеатр “Октябрь” дедушка Ленин.
Кончалась весна, на носу маячила вторая сессия, но нам было не до неё. Мы жадно поглощали сочные чебуреки и запивали их дешёвым, разбавленным пивом. На столе лежали листки, с текстами, я отобрал, как считал, лучшие, но Костыль считал иначе. Он отобрал из всех только три из которых можно было сделать песни. Мы сразу определились, что я буду свободным вокалистом, а Костыль будет гитаристом, оставались бас и барабаны. Барабанщик у нас уже был на примете - Коля Тараскин. Тараскин - это было его прозвище, а фамилия его была Низин, но поскольку он был из посёлка Тарасково, он всегда, когда напивался, то бил себя в грудь и истошно вопил - Тарасково, вперёд!
Я был шапочно с ним знаком, мы были, так называемыми, молочными братьями, и я был уверен, что он мне не откажет. Поиски басиста мы решили отложить на потом. Потом кстати наступило внезапно. Когда мы уже начали репетировать в местном ДК к нам просто пришёл парень, которого никто из нас не знал.
- Борис Ковылецкий, - представился он. - Слышал вам нужен басист, - неуверенно, сказал он.
От кого слышал непонятно, но Костыль авторитетно спросил:
- Инструмент есть, Боря?
- Конечно, - оживился Ковылецкий.
Так у нас вскоре появится басит, самый тихий и скромный из нас парень.
Но это будет потом, а тогда в “стекляшке” мы с Костылём были почти уже рок-звёзды и Мир лежал у наших ног, мы были вылитые Леннон с Маккартни или Летов и Кузя. Я долговязый и худой, а Костыль невысокий и плотный, с торчащей шевелюрой чёрных волос…
Нужно сказать, что с Костылём мы не виделись больше десяти лет, не общались примерно столько же. Последний раз мы разговаривали по телефону, когда у меня родилась дочка. Я пьяный, в припадке счастья, звонил вообще всем, до кого только мог дозвониться. С Костылём мы и пяти минут не поговорили, он спешил, поздравил, но как-то так, немного удивившись, что я вообще ему позвонил. Больше я даже не пытался ему позвонить, впрочем, как и он мне.
Я объяснил, как ко мне добраться. Жил я после развода на Барвихинской улице, у самого МКАДа, снимал непритязательную однушку, которой мне вполне хватало. Вадик завалился среди ночи, я ещё раз успел уснуть. Разглядывая его в коридоре, я понял, что с нашей последней встречи он слегка изменился. Раздался ещё больше в ширь, появилось брюшко, пакли его по-прежнему торчали в разные стороны, в остальном это был всё тот же Костыль. Футболка с принтом “Гражданской обороны”, чёрные джинсы с прорезами и стоптанные кеды. В руке у него была бутылка пива, а за плечами огромный рюкзак. После непродолжительных объятий я показал ему санузел и постелил матрас на кухне. Объяснив, что мне уже скоро вставать на работу и чтобы он не обижался. Костыль понимающе покачал головой и скинул на пол рюкзак.
- А кем ты, кстати, трудишься? - спросил Костыль, когда я уже почти ушёл в комнату.
- Водилой на автокомбинате.
- Ничего себе, а чего так, ты же учился?
- Ты тоже и что?
- Ну, знаешь, у меня ситуация...
- У меня тоже, спокойной ночи, Вадик.
Еле разлепив глаза, я практически наощупь двинулся к ванной комнате и наткнулся на запертую дверь. Тут сон меня окончательно покинул, и я вспомнил, что меня посетило прошлое. На кухне всё ещё висел табачный дым, пепельница была полна окурков, на столе стояли подряд несколько бутылок пива и тетрадный лист, исписанный кривыми столбцами. Похоже, что Костыль вообще не ложился.
Послышался звук спускаемой воды. И через какое-то время Костыль зашёл на кухню.
- Прости, Жек, припёрло что-то.
- Ничего, я только встал.
- Там это, меня ещё стошнило в ванну, я помыл всё, но запах ещё остался, так что ты пока не заходи. Чебурек похоже паршивый попался, - виновато объяснялся, Костыль.
- Ладно, потерплю, мне нужно собираться уже.
- Я стих написал, вот, хочешь почитать?
- Ты, стих? – искренне, удивился я.
Раньше Костыль несмотря на то, что неплохо разбирался в поэзии и имел на хорошие тексты чуйку, сам писать не мог категорически. После нескольких неудачных попыток он это дело забросил, сосредоточившись на моих текстах.
- Да, представь себе. Однажды, словно волшебную дверь открыл и началось - тексты идут потоком, только успевай записывать, вдохновение нереальное, а ты, как, продолжаешь писать?
- Нет, - не вдаваясь в подробности, ответил я.
На самом деле я ничего не писал с тех пор, как вся эта история с группой закончилась, а закончилась она, надо сказать, неоднозначно. Мы учились уже на четвёртом курсе. Из ДК, где мы репетировали нас попёрли, за так сказать, аморальное поведение. Но это совершенно иная история и Костыль к ней не причастен. Мы перебазировались в нашу альма-матер, городской университет. В общем нам выделили пустующую аудиторию, естественно с условием, что мы будем играть на всех студенческих похоронах и танцах.
И всё шло нормально, репетиции, редкие концерты, пока Костыль не решил привести туда на ночь девчонку для использования по назначению. Что они там делали осталось для всех тайной. По крайней мере сам Костыль ничего внятного объяснить так и не смог. В общем аудитория загорелась. Благо успели вытащить невменяемого Костыля и его примадонну.
В принципе особо ничего не сгорело, кроме нашей по миру собранной аппаратуры. Меня, как ответственного за помещение, попёрли из универа, благо поводов к этому моменту накопилось предостаточно. Костыля почему-то трогать не стали, возможно, посчитали его жертвой - он несколько дней пролежал в больнице. Случилось это аккурат весеннего призыва, и я на два года уехал в далёкую воинскую часть, находящуюся за Уралом, где постигал азы профессии водителя грузовика.
В армии было не до песен и всё закончилось как-то само собой. Если Костыль говорит, что дверь у него открылась, у меня она в армии захлопнулась раз и навсегда. Возможно это случилось, когда сержант Сайфуллин нанёс мне сокрушающий удар по голове табуреткой, отправив в глубокий нокаут, а возможно я просто это всё перерос.
Когда я дембельнулся ни о какой музыке я и не думал уже. Костыль отучился и уехал в Питер. Ковылецкий лечился в наркологической клинике куда его насилу затащили родители, а Коля Тараскин жил в своём Тарасково - женился и обзавёлся ребёнком. Вскоре и я уехал в Москву.
Когда я завтракал на скорую руку, потому что дико торопился, Костыль уже спал раскатисто похрапывая. Причём спал он не на матрасе, который я ему постелил, а на моём диване. Я не стал его трогать, чтобы переложить. Тихо собрался и вышел из дома.
Только уже когда начал кататься по точкам я вдруг вспомнил, что не оставил Костылю ключи, а он говорил вроде про какие-то дела в городе или не говорил. В общем я набрал его номер, но шли только длинные гудки, никто не брал трубку. Весь последующий день я думал исключительно о Костыле, как он там и если не помер, как бы чего не натворил. Вспомнилась сожжённая им аудитория. Надо ли говорить, что домой я летел со всех ног. Даже не забежал в магазин в который я всегда захожу после работы, чтобы пококетничать с продавщицами и купить заслуженную пару пива и сигарет.
Дверь была заперта. Изнутри играла музыка, кажется это была “Гражданская оборона”. Открыв дверь, я убедился, что это действительно истошно надрывался Егор Летов, возвещая нам о том, что “Все идёт по плану…” Из кухни раздавался мужицкий гвалт. Костыль явно был не один. На кухонном столе выстроились вряд пивные бутылки, до потолка клубился сигаретный дым. Помимо Костыля за столом сидели ещё двое мужиков примерно нашего с Костылём возраста, как я всегда говорю тридцать пять плюс. Увидев меня компания резко замолкла, мне даже показалось что и Егор замолчал, но нет из колонки он всё ещё пел про дедушку Ленина, который хороший был вождь.
- Вот, это мой друг, Женя Парахин, - представил меня Костыль своим собутыльникам.- Это Витя, и... - не успел договорить Костыль, я его аккуратно подцепил за локоть и вытолкнул в комнату.
- Вадим – это, бля, кто такие? - зашипел я, сдерживая ярость.
- Жек, я хотел тебе всё объяснить - это Витёк, он из Новосиба, прикинь блин из Новосиба, помнишь? Янка, “Калинов мост”, “Гражданка”, помнишь, как хотели рвануть туда?
Нет я не помнил ни Янку, ни Егора, в этот момент мне почему-то вспомнился тихоня Боря Ковылецкий у которого случился передоз в нашей каморке в ДК и как медики его еле откачали, собственно из-за этого нас и попёрли оттуда. Вспомнился Коля Тараскин, который набухавшись с диким воплем: Тарасково, вперёд! Прыгнул со второго этажа и сломал руку. Из-за чего мы не поехали в Москву на прослушивание в клуб “Точка”, а ещё вспомнилось, что та дура, которая едва не сгорела с Костылём перед этим меня отшила. Вот, что я помнил пока ярость переполняла меня, а ещё я помнил то пиво, которое я не выпью и сигареты, за которыми надо будет заходить утром. Я просто готов был их всех убить.
- Генка из Саратова, - словно не замечая моего состояния, продолжал Костыль, - и потом он выдал то, что меня повергло натурально в шок и я сначала подумал, что ослышался. - Мы на войну послезавтра уезжаем, записались добровольцами…
- Вадик, ты собрался на войну?
- Да, мужик, я чувствую, что должен.
- Вадик, ты автомат то вообще видел? Ты же не служил нифига.
- Тише, не кричи, я ребятам соврал, что в морской пехоте служил на Тихом океане. А стрелять научат, ну или другим чем полезным займусь, работа найдётся - были бы руки. Помнишь, как Егор пел? Солдатами не рождаются - солдатами умирают, - хмыкнул Костыль.
У меня всё ещё не могла уложится мысль, что Костыль, Вадик Костин, этот оболтус собрался воевать,
- Вадик, то есть вы вот втроём едете на Украину воевать?
- Я же говорю, да. Мы записались добровольцами. Хотя бы сегодня мы перекантуемся у тебя?
- Ты да, эти твои боевые товарищи, нет. Это в конце концов съёмная хата и соседи могут настучать арендодателю.
- Извини, я думал это твоя. Но всё равно хотя бы до завтра, умоляю, неудобно перед парнями, я сказал, что у меня кореш в Москве, что он поможет. Пойдем пивка с нами выпьешь.
- Мне на работу завтра.
- Ну пару бутылок, с тебя не убудет.
Действительно, нужно было выпить, чтобы разгрузить мозг. Мы прошли на кухню, я поздоровался с Витей и Геной, после чего взял пиво и начал молча его пить.