Глава 6
Попрыгав в прохладное озеро из портала, вновь прибывшие, восторженно осматривались, не веря своим глазам. Как же прекрасно было это место, с водопадом, радугами, сотнями чистейших озер и нашей, все ещё развевающейся тряпочкой. Я улыбнулась своим воспоминаниям и, взвизгнув, повисла на шее у Володи.
- Рай! – счастливо засмеялась Вера, и зажмурила глаза от восторга, - преобразившись от этого не хитрого действия в симпатичную молодую женщину, лет 35. Улыбка украшала её лицо невероятно, озаряя как солнышко, все вокруг.
Наше благостное настроение нарушила, с визгом плюхнувшаяся в озеро, чуть не на голову Пашке, все та же странная смуглянка.
- Опа! – выдала я, - В нашем полку прибыло!
Женщина хмуро посмотрела на нас, оттолкнула стоявшего неподалёку от места её приземления Пашку, и с независимым видом погребла к берегу.
- Ну и чего ты за нами таскаешься? – не выдержала я, - кто ты вообще такая?
- Софи, - буркнула смуглянка, - я за вами зовсим трохи прошла, а потом заблудиться побоялась. Шла тихенько, чтоб меня никто не чув.
- Софи, - пробурчала я, - и что нам теперь с тобой делать, прикажешь? Ладно, пошли, кроме кольца тут все равно воровать нечего, ну если только яблок у всех натыришь, объешься и на понос изойдёшь.
Путешествовали до дома Володи мы с комфортом, в отличие от прошлогоднего бегства, он вёл нас своим путём, и постоянно подкармливал, то обжаренными в лесу грибами, хитрым способом, разведя в ямке огонь, то сливами, то яблоками, то грушами.
- И откуда ты все знаешь? И как огонь развести без спичек, и где, что растёт? – благодушно спросила я, утирая рот от сока сладкой, необыкновенно душистой, груши.
- Звезда моя, я тут, почитай, пятьдесят лет прожил, - усмехнулся любимый и, игриво ущипнув, продолжил, - а за полвека ещё не то научишься делать. Как говорится: Хочешь жить, умей учиться!
- Вертеться, - поправила я его, и блаженно закрыла глаза, греясь на солнышке.
***
Отпуск удался на славу, Вера, Софи и Пашка, все время бродили по округе, являясь по вечер, усталые, голодные и счастливые. Мы же были, практически, все время предоставлены сами себе, такой вот медовый месяц.
Под конец недели, я уже избегала бесконечных атак любимого, и нередко уходила бродить в одиночестве или с Софи. Она рассказывала мне всевозможные истории о своих далёких родственниках, иногда забавные, иногда грустные. Не могу сказать, что мы сдружились, но постепенно лёд таял, и я все чаще находила, что она милая, непосредственная, восторженная, соскучившаяся по жизни, и от того озлобившаяся на всех и вся, девушка. Меня иногда пугал её взгляд: старой, перенёсшей многие невзгоды и потери, умудрённой опытом, женщины, но, со временем я привыкла и к этому.
О том, как к ней попал мой перстень, и что она делала в доме бессмертных, Софи молчала как рыба об лёд. Только однажды, после очередного, заданного мной вопроса на эту тему, она зло бросила:
- Я вам шкодити не збиралася, перстень мени був потрибен як воздух, от этого зависела моэ життя.
Ее рассказы были удивительно красочные, наполненные подробностями, но одна её история меня особенно проняла, любовная история естественно о пра-пра какой то бабке Софи и итальянского дона Франческа. Красивая история, с трагическим концом, которую девушка рассказывала так живо, словно сама пережила все это. В конце рассказа, мы даже хором всплакнули, сопереживая несчастной беременной женщине и её погибшему возлюбленному.
- А откуда тебе так много известно о давно умершей родне? – однажды, во время очередной прогулки поинтересовалась я, - такие подробности?
- Сохранились дневники! – коротко вздохнула она, - а я дивчина любопытная. Вот и прочла.
- Счастливая, - прошептала я, - а я почти ничего не знаю о своих предках. Мама, да тётка, вот и вся моя родня. Ни про отца, ни про родителей мамы, ни о ком я ничего не знаю. Мама отмалчивается, о каких уж там пра-пра- родственниках речь, тут бы о ближайшей родне хоть что-нибудь разузнать, - с сожалением произнесла я.
***
Наш неугомонный Павел ни на шаг не отходил от Веры, они очень сблизились, все время шушукались, смеялись, гуляли. Я даже однажды услышала, как она поёт мальчику, какую-то старую, потёртую временем, но от этого, не менее, прекрасную песню. Голос у неё был божественный: сочный, нежный, чистый как утренняя роса в траве.
Владимир потихоньку занимался с Алинкиной бедной родственницей, глаза той, косили все меньше, только в момент волнения или испуга, разбегались в разные стороны к вискам, как трусливые зайцы, стремящиеся спрятаться в спасительных дебрях волос. Лицо её разгладилось, утратило угрюмое и побитое жизнью выражение. Все чаше она улыбалась, с нежностью глядя на Пашку, пела и даже смеялась.
Я, устав от бесконечной лени, ненасытного секса и обжорства, стала все чаще задумываться о возвращении домой.
- Ты великолепен, как всегда, любовь моя, – сказала я, обняв и поглаживая мускулистый живот Володи, - но много хорошо, тоже плохо! Ты не находишь, что нам пора возвращаться?
- Я уж думал, что ты никогда этого не скажешь, - рассмеялся он, - а вытянешь все соки из моего обессиленного от любви тела.
- Так ты устал от любви? – хихикая, и щекоча губами его грудь, шутливо спросила я, - или от меня?
- Я устал и от любви и от тебя, но не от любви к тебе, моя ненасытная звезда, - продолжая смеяться, проговорил Володя и, зарычав, перевернул меня на спину, накрыв своим горячим телом.