НАЧАЛО

Два Петра, Марфа, Авдотья и Ефросинья.

Начало... Ну, какое там начало! Был и у солдата отец, суровый немногословный бородатый мужчина, от которого приходилось частенько получать тяжелые подзатыльники и быть не раз поротым за озорство. А мать, мама всегда была на его стороне и, когда тихонечко, когда открыто, защищала перед отцом, закрывая собой нашкодивщего мальца. А еще были, как у всех, и дед и бабушки, да только они как-то совсем потерялись во времени. Если что и помнилось так, как баба Маня отозвала в сторонку и научила заклинанию возврата, когда у подпаска пропала корова и грозил отцовский спрос за свою и соседскую животину. С тех пор не было большого труда с выпасом, а свободное время можно было потратить на чтение Житий, Писания, а больше всего завораживала арифметика. Батя, каким-то макаром обучился грамоте и обучил ей единственного сына. В большой крестьянской семье было несколько старых книг, а остальные давал почитать попович за сворованный у отца табак. Потом грамота сильно помогла на солдатской службе и, если бы не непокорный характер, кто знает, куда бы завела судьба солдата.

А пока... Ох, как хотелось солдату повыбрасывать все эти котомки-кутули да узелки и топать как прежде налегке. Но сколь не велик был соблазн, но не решался он лишить своих спутников помощи и той малой части нажитого добра, что сумели они унести с собой. Да и какой он мог придумать довод, если сам понимал, что когда-то все равно придется остановиться и тогда ненужная в дороге тяжесь обернется жизненно необходимой. Первыми сдали старики и, хотя их скарб помогала нести внучка, дума, что надо искать место для долгого привала уже не покидала солдата. Потому, когда показались замшелые стены и ограда бедного монвстыря, то все без лишних разговоров решили не просто ночевать, а остаться пока не вернутся силы напрочь съеденные дорогой.

Из узелка, что всучила теща старосты солдату, чтобы отстал от ее внуков, вынулись малые копейки, на которые, им принесли ржаного хлеба, соленых огурцов и кваса. На большее путники и не расчитывали, полагая, что деньги им еще понадобятся.

Подошла сухонькая старушка с выцветшими от старости и молитв глазами.

- Хлеб да соль. Откуда будете? - Авдотья, перестав жевать, вытерла губы фартуком и поклонившись настоятельнице за каким-то лядом сочинила горестную историю про сгоревший со всем прибытком дом и, сетуя на судьбу, попросилась пожить какое-то время в монастыре, а там, как бог управит. Ну, а солдатик, как бы сам по себе. И зачем ей это было надо?

Настоятельница махнула рукавом и к ней подбежала сгорбленная служка, которая увела селян куда-то внутрь.

- А ты солдатик что ж?

- Домой матушка поспешаю. Ранен был, потому и отставлен досрочно.

- И далеко твой дом?

- Если сравнить что прошел, то рядом совсем. Еще верст двадцать по тракту, а там и до деревни совсем ничего.

- Не из Пустоши ли ты чаем?

- Из Пустоши, матушка, из нее.

- Так не спеши тогда, нет больше твоей деревни и жителей больше нет. Годов так семь или чуть более навестили нас соседи, чтоб пусто им было, простите меня господи и царица небесная, то ли свеи, а может чухна какая да пожгли все до чего дотянулись. Мы в лесу, за болотом спрятались пока вороги безобразничали в монастыре, а сам монастырь пощадили, может потому, что еще вернуться думают. Пойдем. - Матушка махнула рукой, пригласив следовать за собой, а сама, не дожидаясь солдата, бвстрыми мелкими шажками засеменила в монастырские рубленные стены. Из темной ямы подвала пахнуло холодом, но настоятельница не стала зажигать смоляные факелы, а только чуть убавила шаг.

- Смотри. - На деревянных полках лежало, заботливо завернутое в пропитанную жиром холстину оружие. На дороге, конечно, встречались путники, которые советовали сторожиться, делились слухами то ли о разбойных людях, то ли о еще каких вооруженных отрядах. Ой, вернутся, как пить дать, вернутся. Вот тебе старуха и Юрьев день!

Полной грудью вздохнул солдат свежий воздух, но зябкая тревога, поселившаяся в подвале, не исчезла, а наооборот добавила ознобу будто враг уже где-то рядом.

- Что скажешь, солдатик?

- Что скажешь-что скажешь... А скажу, что не выбросили, а сберегли, и значит вернутся забрать свое добро. Да и от чужого не откажутся. А как обороняться, если за оградой одни старухи, да и ограды по сути нет?

- А ты не поможешь? Сожгут же изверги монастырь на этот раз, не пожалеют. И куда нам старухам тогда, самим в полымя? - Да-а... Куда ни кинь - всюду клин. Эх, не бросать же без помощи божий дом.

- Помогу, матушка, помогу. Да только одному мне не справиться. Мужиков бы в помощь, чтобы забор поправить и укрепить. Порох просущить, этот поди сырой будет, столько лет пролежал в подвале. Ружья я почищу и к стрельбе приготовлю, а что стрелять некому, так

я и один справлюсь. Матушка, отпусти ты меня, Христа ради, деревню проведать, ноет душа, покоя не дает. Может и не увижу ни когда больше.

Спасибо настоятельнице - выделила какого-никакого мерина и двуколку, что требовала ремонта, да это разве беда...

- Я с тобой поеду. - Решительно заявила Авдотья, а за ней и малая, го Авдотья цыкнула на девчушку и та обиженно отвернулась, уткнувшись в кончики платка. Старики же только вздохнули и перекрестили на дорогу.

Только выехали на Тракт, как Авдотья уперла руку в бок и заявила: Вот что, солдат! Баба тебе нужна, но не дай Бог тебе покуситься на девчушку, всю морду расцарапаю, глаза выковыряю! - Опешивший было от такого напора солдат, залился смехом во всю головушку. Да так громко, что мерин от неожиданности шарахнулся в сторону и чуть не опрокинул повозку.

- Тпру-у, зараза. - Осадил коня, а затем повернулся к стутнице.

- Ну, это ты зря, совсем зря. Мне дитя, как сестренка малая или даже дочка. Да я за нее кого хошь на куски порву, ей Богу порву!. А ты что же за меня замуж собралась? - И снова захохотал.

- Но-о, родимая! - Тронул солдат коня. - И уже серьезно: Эх Авдотья, Авдотья... Может и взял бы я тебя хозяйкой в дом, да только где он дом то... - и надолго замолк.

Веселуха окончательно покинула солдата, когда проехали мимо близких к родной деревне пожарищ. Только в Карданге уцелела одна прибрежная банька, но не было заметно, чтобы там кто-либо жил. Надежда совсем рухнула в черноту небытия, когда заросшая от ненадобности дорога привела к родному селению. Оставив лошадь прявязанной к сиротливо торчавшему столбу, солдат на негнущихся ногах спустился к реке, где когда-то стоял его дом. Ноги сами подогнулись и усадили на, к удивлению, сохранившуюся лавку. Из потухших глаз потекли слезы, руки заглушили рыдания перемежаемые звереным воем, а через пальцы просвечивал безнадежный ужас свершившегося. Скрипнула, покачнулась лавка. Это молча присела на краешек Авдотья, положила ладони на колени. Солдат медленно встал, вытер рукавом слезы, постоял: Ладно, поехали, живые ждут, хорошо бы вернуться засветло. Приостановились на перекрестке. Если повернуть налево, то верст через десять будет погост, а там можно что-нибудь узнать о судьбе родных. Только вражина где-то рядом, а кроме солдата защитить монастырь получается некому.

- Но, лядащая! - Шумно вздохнул, дернул поводья.

Мерин не спеша, помахивая хвостом просто от его наличия, шагал по наезженной за века дороге, ему было не до человеческих проблем - утром, конечно, и накормили сеном, и дали сытного пойла с капустным листьями. И все! Пока стоял, привязанный к столбу, ясно дело, пощипал травки, но разве это еда... Вспомнив о сытном ужине мерин несколько ускорил шаг, но потом передумал и опять поплелся по пыльному тракту.

Авдотья в который уже раз казнила себя за то, что вот так с ходу бросила свое привычное хозяйство и променяла на невесть знает что. Да что толку, ведь назад не вернуться - там уже новые хозяева. Ну, не совсем новые, дочка, не чужая же. И что, что дочка, вернешся так не хлебом-солью встретят. Не выгонят, наверное, но и рады не будут. В узелке, который Авдотья хранила на груди, лежали согретые дородным телом монеты, что накопила вместе с покойным мужем и чуть серебра, вытребованного у зятя.

Боль потери то отступала от солдатского сердца, то снова хватала так, что волчий вой едва не вырывался через крепко стиснутые челюсти. Однако, предстоящие хлопоты постепенно вытеснили горькие думы и заставили вернуться к обороне монастыря от злодеев-душугубов. Как-то незаметно к голову пришла мысль как из валяющихся под крыльцом дубовых плах можно сотворить пушку на пару выстрелов, чтобы попугать лиходеев. На душе стало повеселее, голова уже не висела, как сломанная ветка, а вспорхнула серым соколом. Авдотья заметила явную перемену и хотела уже что-то сказать, но неожиданно на обочине дороги разглядела брошенного щенка и соскочила с двуколки так резво, что та едва не рухнула на дорогу. "Вот, чертова баба!" - В сердцах выругался про себя солдат. Но Авдотья, подобрав подол, уже подлетела к кутенку, схватила в горсть и поспешила к повозке. Мерин, почуяв что-то неладное, было рванулся в сторону, но был пристрожен привычной рукой.

- Ты смотри, какой маленький, глазки только-только прорезались. И откуда это в лесу кутенок взялся? - Задала она вопрос к лесу, видимо, и из леса, будто в качестве ответа донесся жалобный волчий вой. На этот раз солдат не стал сдерживать лошадиный энтузиазм, а наоборот постарался побыстрее покинуть опасное место. А женщина уже, казалось, совсем не обращала на обстоятельства приобретения волчонка, а занялась поиском еды для младенца.

Мерин потихоньку угомонился, но все-равно косил глазом на неожиданного седока, который насосался пережеванного хлеба и теперь мирно спал, свернувшись теплым клубочком на сомкнутых женских коленях.

Около восстановленных мужиками ворот властвовала суета. Вбегали-выбегали люди, ржали чем-то недовольные кони, возмущенно кудахтали куры. В сумерках не виделась причина этого, но, слава Богу, это не было нападением вражин. Солдат оставил повозку за воротами и пошел разобраться с причиной суеты, а Авдотья, прихватив кутенка, пошла искать место стоянки. Двор был забит солдатами, конями, телегами. Крестьяне пробивались к воротам, чтобы успеть попасть домой до темноты, а в углу под присмотром караульных жались к стене оборванные и местами окровавленные тати. Появившийся в форме солдат был тут же замечен старшим команды.

- Ко мне, солдат!- Тот по привычке сначала бегом бросился к начальнику, но опомнился и перешел на шаг.

- Здравия желаю, господин сержант. Уволен со службы по здоровью и поспешаю домой. - Последнее слово едва не застряло от внезапного спазма и пришлось повторить: Домой следую, господин сержант. Сержант махнул рукой: Мол следуй, не до тебя. - И побежал. Солдат пошел искать настоятельницу, отчитаться о поездке, но она тоже отмахнулась: Не до тебя.

- Тятя, тятя... - Это прибежала Фроська. - Пойдем повечеряем, устал ведь. Только теперь стало ясно насколько он устал. Нет, не устал - опустошен, выжат до последней капли. Уголек надеждв горел всю дорогу от Курляндии и давал силу. А теперь-то что?

Утром пришла настоятельница, видимо, что-то хотела сказать, но, увидев пустые глаза солдата, взяла его за рукав и увела с собой. Лучшее лекарство от личного горя, как известно, тяжелая изнурительная работа. Чего-чего, а работы в монастыре черпать не перечерпать. И солдат полностью отдался ей, чтобы не терзать напрасно сердце. Приходила Авдотья, приносила в узелке что-ни-что перекусить, садилась молча рядом и так же молча уходила. Но однажды все-таки решилась потревожить.

- А не на всю ли жизнь ты решил остаться в монастыре? - И не услышав возражения продолжила. - Если думаешь, остаться, так мы одни пойдем, надо бы до холодов какое-никакое жилье соорудить, хоть землянку что ли. Закончила, взглянула исподлобья и отвернулась. Мол, сам думай да решай.

Солдат облизал ложку, вытер ее чистой тряпицей и убрал кормилицу за голенище.

- Так тому и быть. Завтра и пойдем.

Настоятельница вздохнула, но не препятствовала. И так солдат переделал столько дел, что не расплатиться.

- Вот, что солдатик, платить мне тебе не чем, но и без оплаты

тебя не оставлю. Возьмешь продуктов, Агафья тебе приготовит, лошадь дам и телегу, но вернешь, нет у меня лишних. Спаси тебя Бог, только своим появлением ты спас обитель. Знать, Бог на твоей стороне.

- Спасибо тебе, матушка, за кров, пропитание. Только просьба у меня к тебе еще будет. Обещаю, что по первому твоему слову буду помогать по хозяйству. Но и ты уж, матушка, не оставь меня без лошади, без не мне ни лес привезти на дом, ни пахать-сеять.

На другое утро телега, груженая скарбом выехала из ворот монастыря, рядом шли старики Петр и Марфа, Авдотья о чем-то шепталась с Фроськой, а солдат оглянулся на ворота, в которых стояла старая настоятельница и ключница - они благословляли крестным знаменьем начало новой жизни.

- Бог вам в помощь...