Слава Богу, что последний, а так бы я мог уже давно умереть. Иногда хожу по кладбищу, смотрю на могилы. Вглядываясь в даты на памятниках, вижу своих знакомых — они уже давно полеживают в сырой земле, многие обстоятельства смерти связаны с пьянкой.
Однажды к нам в гости приехал друг из Смоленска, ему нужно было оформить квартиру своего умершего отца, я ему помогал. В подарок Тане он преподнёс десять шоколадок. И вот она, не сдержавшись, съела сразу штук пять в один день. Конечно, ей стало плохо, и её увезли в инфекцию, обнаружив проблемы с печенью. Я, конечно, расстроился, это стало для меня поводом выпить.
Всё всегда происходило по схожему сценарию! Обычно начиналось с безобидной бутылочки шампанского, бутылочки пива, стаканчика вина, а к вечеру я уже пью прилично. Наутро просыпаюсь с больной головой. На работу можно не ходить — я же предприниматель, начинаю похмеляться, на третий день уже конкретно пью. В таких случаях жена мне ничего не говорила до пятницы, потому что она работала всю неделю, а вот в пятницу, придя домой, она отбирала у меня ключи; одежду на субботу-воскресенье не выпускала из дома. За эти два дня я приходил в себя, и жажда пить отступала. Она, медик, могла ставить нужные уколы. Так я мог продержаться год, полгода, три месяца, потом месяц — время между запоями укорачивалось, запойное, наоборот, увеличивалось.
Когда Таня попала в больницу, я также начал выпивать понемножку. Сначала, как водится, навещал её, приносил охапки цветов, а потом перестал. Все её спрашивали, где же её любимый муж, она отвечала, что уехал в командировку. Но сама она уже догадалась, в чём дело.
Вместо магазина я ходил в гараж, где у меня стояла бочка на двести литров чистого спирта. Я шёл туда с пластиковой полторашкой, шлангом накачивал в неё примерно до половины спирта, подходил к колонке, разбавлял сырой водой. А спирт, когда разбавлен, он же горячий. Но мне было невтерпёж, я тут же, у колонки, немного сразу отпивал, запивал водой, и по дороге домой мне уже становилось легче. И вот после второй или третьей полторашки я уже никуда не пошёл. Вырубился окончательно. Дома у нас были две собаки, они были ещё совсем маленькими щенками (одному четыре месяца, другому два); я уже не выгуливал их и ходил прямо по их испражнениям. Я шёл к холодильнику, наливал сто грамм, доставал яйцо, разбивал его в стакан, выпивал. И ложился спать. Иногда яйца не попадали в стакан, падая просто на стол, засыхали на нём. Если они падали на пол — то собакам везло — они ели. Примерно через неделю моего отсутствия Таня запаниковала. И правильно запаниковала, потому что положение моё уже было критическое. Я был на автопилоте.
Таня не говорила своей маме о моих запоях. А тут решилась попросить её сходить посмотреть, как я там, объяснив и подготовив её. Вместе с братом Тани Сергеем они пришли. Я лежу, ноги в собачьем помёте, по всему дому грязища, вонища. Сергей взял меня на руки и унес к тёще. Когда мне рассказали, в каком состоянии я находился дома, у меня «волосы встали дыбом»! Я понял, что ещё немного, и я бы просто умер. Какое было бы позорище!
Ранее отец, приходя ко мне, уговаривал лечиться от запоев, на что я ему всегда отвечал: «Да ну, я что, сам не справлюсь — я же сам могу, я же Медведев!» Но опыт показывал, что справиться самостоятельно с этой проблемой я не мог — трижды я лечился, но всё напрасно, срывался опять. Принеся однажды какую-то газету, отец показал мне заметку о методе одного московского врача, делавшего укол лекарства, приносящего почти стопроцентное исцеление от алкоголизма. Любимая вышла из больницы. Я заявил ей, что готов ехать в Москву.
Мы созвонились с доктором, обсудили всё, он объяснил, что я должен быть с кем-нибудь из родственников, и вот мы поехали. Ничем не примечательная с виду больница, с обшарпанными стенами, недалеко от Красной площади, пожилой врач. Он спросил, чем я занимаюсь, я ответил, что предприниматель. «Предприниматели чаще всего и запивают, потому что денег много, работы много, отдыха нет», — сказал он. На вопрос, кто со мной, я сказал, что это женщина, с которой я живу. Узнав, что мы не венчаны, он покачал головой и уточнил: «Ну, тогда хотя бы зарегистрированы?» Я опять отрицал. Он опять покачал головой: «Всё и начинается с блуда. Беспорядок в голове, беспорядок в вере!» Любимая потом сказала, что у него в кабинете иконы стояли, я не заметил.
Доктор спросил мой вес, сказал, что сейчас поставит укол, проинструктировал, как себя вести после этого. С собой нужно было принести либо вина, либо пива запечатанного. Он поставит укол, будет проведён эксперимент, в ходе которого мне может стать плохо: «Ты не бойся, никуда не беги, мы тебя спасём. Мне просто нужно показать, что будет, если ты выпьешь, хотя бы грамм без меня».
Положили меня, раздев по пояс, на кушетку, поставили в вену укол, наказали соблюдать спокойствие. Мы, помню, купили уже в последний момент пиво. Необычное какое-то пиво в красной банке. Господь всё устроил так, что я не подумал, что они со своей банки наливают. Открыли банку, намочили ватку в пиве и капнули мне на язык. И я перестал дышать. Доктор спрашивает: «Ты чего не дышишь?» Я отвечаю: «Я не умею». Не дышу, как будто разучился. Это потом Таня говорила, что я молчал, но мне казалось, что мы вели беседу. Прошло секунд двадцать, я ещё не чувствовал недостатка кислорода. Своей медицинской сестре доктор сказал, что надо качать; они мне стали закачивать воздух в лёгкие специальным приспособлением. Потом его убрали: «Дыши!» Я не могу. Опять стали качать. Поставили ещё какой-то укол. «Теперь шевели животом вверх-вниз, вверх-вниз, раскачивай», — говорил доктор. И я постепенно стал дышать самостоятельно. Доктор спросил: «Понял, что произойдёт, если капля спиртного попадёт на слизистую, даже не обязательно в рот, а в глаз или на ранку?» Дали мне специальную справку для предъявления в больницу, чтобы мне не выписывали и не применяли спиртосодержащие препараты. Объявили: действие лекарства в организме три года. За это время мне надо было просто привыкнуть не пить спиртного. Если не привыкнешь — начнётся всё с начала. «Учти, и через 15–20 лет после такого лечения люди срываются. Достаточно одной рюмки и перерыва, как не было. Надо учиться обходиться без алкоголя».
Ощущения были неприятные, как будто по спине ломом ударили. Я вышел от врача с комплексом неполноценности: я алкоголик. Потом дома, когда у нас собирались люди, я не пил, ссылаясь то на почки, то ещё на что-то, но вот, через два года я почувствовал, что нормально же не пить! Потом уже стал признаваться, что я запойный алкоголик и мне после лечения нельзя пить. Никто не верил. Ведь никто никогда не видел меня грязным, пьяным, вонючим. Все эти безобразия творились у меня дома.
Вот так это было в последний раз. И, слава Богу, слава Богу, что моя любимая вытерпела эти четыре года, что она жила со мной и не бросила меня. Наверное, это настоящая любовь. Я тоже её люблю. А её брат, который спас меня, ушёл из жизни от этого же, от алкоголя. Его последний запой длился семь месяцев. Друзья приносили ему водку и апельсины, он пил и апельсинами закусывал. В том состоял его весь рацион. Однажды он не открыл дверь своим друзьям; заволновавшись, они позвонили Тане. Я с ним не общался, потому что его поведение иногда было неадекватным. Он кричал, скандалил, брал в руки нож. Таня с ним тоже не общалась, но тогда я сказал: «Это всё-таки брат, давай вызывай МЧС, надо дверь ломать». После взлома двери его обнаружили в ванной. Он пошёл мыться и просто не смог вылезти из воды — настолько отощал. В таком положении он находился три дня. Его вытащили. По словам Тани, на него без слёз нельзя было смотреть! Это был обросший человек, скелет, обтянутый кожей. Они оба расплакались: «Будем бросать пить, брат?» — «Да, сестра, будем...» Начали ставить ему капельницы. Через четыре дня мы должны были лететь в Иерусалим, в путешествие на Святую Землю. В Москве нас настиг звонок с известием о его смерти. Идя по дому на кухню, он упал и умер. Таня хотела возвращаться, но я её отговорил. Я позвонил сыну, сказал, где взять денег, кто ему поможет организовать похороны. Вот так — меня спас, а сам умер. И сколько таких смертей — очень много.
Я понял, что Бог любит тебя и в последний момент спасает. Вот и её брату Он дал возможность четыре дня побыть трезвым, и только после этого забрал к Себе.
Я недавно смотрел видеоролик про Сербию, там показывали сопротивление священника вооружённым людям, вытаскивающим людей из церкви. Это был русский инок. Ему сказали: «Молись своему Богу, которого нет». Он отвечал: «Если мне суждено умереть, то я умру, а если нет, то вы меня не убьёте». Он остался жив, всех потом перестреляв. Я понял: если тебе суждено жить, если ты нужен Богу — ты останешься; суждено умереть — умрёшь.
Все ситуации, которые я здесь описывал, со мной происходили, когда я не верил в Бога. Сейчас я живу в вере. Он знает мой смертный час, и я перестал бояться смерти. Но я стал бояться большего — греха! Я стал каяться. Почему я пишу книгу? Чтобы вы задумались. Я не заставляю вас это делать, но посмотрите на меня: я покаялся, и стало легче. Я покаялся сначала перед Богом, не в церкви, потому что стыдно было туда идти, потом в церкви, потом перед вами, людьми. Простите меня, кого обидел. Я не хотел. Простите, если сможете, а вас простит Господь.
Я думаю, Бог так разговаривал со мной: «Смотри, я же здесь, почему ты не отвечаешь мне?» Не говорил я, потому что не верил. Но вера постепенно овладела мной. Позже я научился отвечать, разговаривать с Богом, задавать вопросы. Этому можно научиться, прочитав Ветхий завет и Новый завет. Но я тогда не читал. И только в церкви на исповеди священник сказал мне, как и что надо читать в этих книгах. Сейчас Евангелие — Новый завет я читаю каждый день. Вернее, у меня есть аудиопрограмма, и я каждый раз во время физзарядки слушаю по несколько глав. Иногда мне кажется, я всё уже знаю, а иногда как в первый раз. Слушал и не слышал.
Недавно я дал прочитать главу верующей девочке. Она задала мне вопрос: «Неужели после стольких раз вы не стали верующим?» Нет, — ответил я, я стал верующим после встречи с монашкой, проехавшей из Америки, и то не сразу. А тогда, когда это со мной случалось, вся страна была погружена в неверие. Церквей не было, а если и были, то про них в средствах массовой информации говорили неправду. А мы же всему верили, что нам вещала партия. Он, Господь, терпел и готовил моё сердце. Спасибо Тебе, Господи. Главная наша благодать — любовь, смирение и терпение.