Часть III. День третий: Междуреченская драма
Глава 21
Стрелки часов показывали половину шестого.
"О, черт! - выругался Губанько своим привычным выражением. - Даже часы издеваются: полшестого... вся жизнь - одно сплошное "полшестого"...".
Попытка подшутить сам над собой не принесла ничего, кроме добавки горечи. Сон нисколько не восстановил силы. Напротив, уже с раннего утра он чувствовал себя совершенно разбитым. А дурные до жути сновидения довершили дело, раздавив в зачатке даже не бодрость, не настроение, нет, а самоё желание жить.
С угрюмым видом он прошёл в ванную комнату, бросив ненавидящий взгляд на жену, которая сквозь сон принялась роптать и выговаривать ему за его невыносимый характер, испорченную ночь и свою несчастливую жизнь с ним.
"Бросить бы всё! Уехать куда глаза глядят... Не могу больше так! Да я ли это, вообще? Может, не я? Может, это всё не со мной творится? - пронеслось у него в голове.
Он пристально оглядел себя в зеркале ванной. Взъерошенный, небритый, осунувшийся, с отёчными тоскливыми глазами. Прилив отчаянной жалости к себе вызвал пелену влаги на этих глазах, отчего изображение в зеркале стало расплываться...
Вдруг лицо прокурора перекосило гримасой ужаса! Он судорожно обернулся. В отражении зеркала ему показалось, что за приоткрытой дверью ванной кто-то прячется. Даже не кто-то, а кое-кто. И он убеждённо, без малейших сомнений знал, кто именно!
Страх, однако, тотчас же пропал и сменился неистовой решимостью: "Ага! Сам пришёл! Вот ты мне где попался! - молниеносно мелькнуло у него в голове. - Ну, я тебя щас!
Губанько ринулся к двери и рывком распахнул её…
Раздался глухой звук удара обо что-то мягкое и следом тоненький вскрик:
- Ай! У-у-у…
Оказалось, это был не Белогуров, забравшийся в прокурорское жилище. Тем более не Чикатило и вообще, не призрак. А совсем даже наоборот! Это был... его родной сынуля, которому в ту минуту очень некстати приспичило в туалет.
На лбу подростка красовалось пунцовое пятно, которое на глазах трансформировалось в хорошую, солидную шишку!
Губанько стоял и растерянно смотрел на ребёнка. Он сам опешил от неожиданности и не знал, что ему предпринять.
Вид заспанной, запахивающей халат супруги, надвигающейся из гостиной, словно грозовая туча, окончательно ввёл его в ступор.
- Что? Что? Что ты творишь? - вымолвила она тихо, но с нарастающей нотой угрозы, пока не увидела сына, потирающего влажные глаза. - Сынок!?
Она смерила взглядом сначала мальчика, потом перевела его на мужа, затем опять на сына. Всё поняла. И после секундной паузы истерично заорала:
- Ты что наделал? Идиот проклятый! Совсем чокнулся? Садист! Чуть ребёнка не убил! Животное! Всю жизнь только о себе, о своей жопе думаешь! Нас, меня, семьи, детей для тебя будто нет! Всю жизнь эгоистом был! Эгоистом и остался - горбатого могила исправит! Иди отсюда, чтоб глаза мои тебя не видели! У**ывай на свою работу, если она тебе дороже нас! Там и живи, дрянь, подлец, дебил...
...Пока она поносила его на чём свет стоит и суетились вокруг шмыгающего носом сына, целовала его в лобик, доставала аптечку, пластырь и всё прочее, Губанько молча оделся и, окончательно растоптанный, направился к входной двери.
- Куда попёрся в такую рань?! - визжала вслед супруга. - Б**дей своих с утра проведать? Вечером мало было? Гад! Даже не завтракает дома. Правильно! Любовница накормит...
Он захлопнул дверь и понуро побрёл вниз по лестнице, забыв и про лифт, и про ключи от машины, и вообще, про всё на свете. Прочь, куда глаза глядят, лишь бы не слушать больше оскорблений, необоснованных упрёков и этого обрыднувшего, режущего уши голоса, иначе…
А что иначе? Что он способен сделать в этой ситуации? Вот именно, что ничего…
Глава 22
...Человек в помятом, забрызганном грязью тёмно-синем прокурорском мундире с полковничьими погонами шёл пешком по грязным улицам ещё не проснувшегося города, судорожно глотая холодный мартовский воздух.
Шёл опустошённый, безучастный ко всему, не испытывая никаких эмоций, не чувствуя ничего, кроме нарастающей тупой и ноющей боли в голове. Двигался размеренным шагом, молча, с остекленевшим взглядом, словно запрограммированный биоробот, и не обращал никакого внимания на редких прохожих, транспорт, сигналы светофоров.
Встречные недоумённо косились на него - такое зрелище было в новинку...
Ну вот, наконец, и здание районной прокуратуры. Губанько прикоснулся к кнопке домофона…
- Объект прибыл! Пешком. Весь какой-то замызганный и с дикими глазами, - доложил оперативник "наружки". - Больше ничего подозрительного.
- Что-то рановато для такого объекта, - ответил в передатчике знакомый нам голос Представительного. - Замызганный, говоришь? Ничего подозрительного? Не-е-е. Как раз, таки, всё подозрительно! Гляди в оба! Фиксируй все детали. Продолжай наблюдение.
- Есть продолжать наблюдение!
...Тем временем "объект", не обращая никакого внимания на приветствие дежурного охранника, прошагал мимо вахты по коридору, поднялся на второй этаж, вошёл к себе в кабинет, уселся в кресло и, положив голову на стол, попытался забыться хоть на какое-то время.
Однако хаотичные мысли и обрывки воспоминаний, беспорядочно и бесконтрольно перемежаясь, переплетаясь, путаясь, роились в прокурорской голове, не давая ему покоя…
Глава 23
Приблизительно в семь часов утра Представительный получил ещё одно сообщение. На этот раз от другого оперативника, который доложил, что в подъезд дома номер десять по улице Терешковой, нажав кнопку "семь" на домофоне, вошёл молодой парень - доставщик товаров из гипермаркета.
- Брать на выходе? - поинтересовался опер.
- Ни в коем случае, - ответил Представительный. - Дело частного характера...
Юноша вошёл в квартиру с пустыми руками, а вышел с пакетом, в котором лежало что-то плоское.
А в восемь часов, как и ожидал старший чекист, курьера засекла "наружка" входящим с тем же пакетом в здание прокуратуры и тотчас покинувшим его, но, наоборот, уже с пустыми руками.
"Развлекает себя профессор. Ну-ну. Не будем ему мешать. Он заслужил это право", - с улыбкой на губах рассудил Представительный.
...В это же самое время к указанному выше дому прибыло такси. Из подъезда вышел высокий пожилой человек с горделивой осанкой, в плаще и старомодном берете, с тростью. В лучах весеннего солнца поблёскивали стёкла очков в золотой оправе.
Окинув презрительным взглядом фасад дома и окружающее околодомовое пространство, благородный старец, чинно усевшись в автомобиль, покинул двор десятого дома, улицу Валентины Терешковой и затем сам провинциальный и некогда живописный городок Междуреченск...
Это был заслуженный деятель науки, кавалер орденов "За заслуги перед Отечеством" всех степеней и прочих высоких наград, лауреат государственных премий, доктор химических наук, профессор Белогуров Георгий Вениаминович - руководитель ряда засекреченных проектов по созданию новейших типов органических соединений для использования их в военных целях и спецзаданиях соответствующих секретных служб, главный разработчик формулы знаменитого, нашумевшего в своё время токсического препарата "СТАРИЧОК" и ...родной брат скончавшегося девять дней назад в колонии строгого режима несчастного профессора психиатрии Белогурова Григория Вениаминовича…
Глава 24
...В половине девятого утра чекист Представительный доложил начальству о результатах сопроводительной проверки и получил указание завершить мероприятия, снять наружное наблюдение и покинуть Междуреченск.
Отдав все необходимые распоряжения подчинённым, чекист зашёл попрощаться со старым закадычным приятелем и коллегой - начальником местного отдела.
О чём они там беседовали - осталось в тайне, на то она и "контора". Тем более, что к нашей истории это не имеет уже никакого отношения.
Нам интересно то, что последовало вслед за этим.
Оперативник "наружки", тот самый, что "топтался" у районной прокуратуры... Это так по-старинке говорят: топтался, а на самом деле он наблюдал, сидя в неприметном автомобильчике. Так вот, оперативник этот вдруг позвонил шефу и сказал, что хоть он и получил команду сниматься, но, похоже, придётся задержаться, ибо там творится что-то странное. Не то, чтобы подозрительное, а именно странное, то есть невообразимое, из ряда вон. И кратко поведал то немногое, что увидел своими глазами. Немногое, но достаточное, чтобы обладавший недюжинным, как Вы уже неоднократно убедились, чувством юмора Представительный, опешив на несколько секунд, следом сложился пополам в приступе немого хохота, держась рукой за стену, чтобы не упасть...
Я, однако, не стану приводить его рассказ, поскольку основные события произошли внутри здания и были скрыты от бдительного ока "топтуна" толстыми стенами старинной постройки.
Давайте лучше обратимся к не менее добросовестному и достоверному источнику - делопроизводителю Междуреченской районной прокуратуры Инессе Витальевне Сытник.
Она в тот же день всё в точности пересказала Юрию Николаевичу Лядских, а тот, в свою очередь, лишь чуточку приукрасив, передал суть события во все заинтересованные ведомства.
Нет, какой всё-таки замечательный человек, этот Лядских! Исполнительный, расторопный, принципиальный. Не человек, а чудо! Побольше бы нам таких...
А произошло вот что.
Инесса Витальевна, как и два дня назад, как и каждый божий день на протяжении более трех десятков лет, разбирала и сортировала утреннюю почту. И вновь, как было позавчера, ахнула, обнаружив точно такой же конверт с очертаниями двух предметов прямоугольной формы, в меру твёрдых, в меру мягких на ощупь.
Однако она уже не так сильно испугалась, как третьего дня, и не побежала за помощью к Юрию Николаевичу, а решила всё обстряпать сама, то есть лично доложить Вячеславу Дмитриевичу.
В надежде, что Губанько по достоинству оценит её стремление к конфиденциальности, Инесса Витальевна приняла заговорщицкий вид, спрятала заранее распечатанный конверт в папку, прижала к своей пышной груди и прокралась к кабинету прокурора.
Она тихонько постучала в дверь, словно мышь поскребла. Не дождавшись ответа, чуточку отворила створку и негромко протянула сквозь щель проёма:
- Вячеслав Дмитрич, это я. Можно?
Ответа не последовало.
Обеспокоенная Инесса Витальевна заглянула одним глазом в кабинет.
Районный прокурор Вячеслав Дмитриевич Губанько сидел в своем кресле прямо, без малейшего движения, застыв, как деревянный истукан, и не реагировал на внешние раздражители. Глаза его, казавшиеся стеклянными, уставились в одну точку, лишь изредка мигая.
Инесса Витальевна растерялась, но, повинуясь внутренней инерции, просочилась в кабинет и встала перед столом начальника.
- Тут это, Вячеслав Дмитрич, опять оно… это... самое...
И выложила перед ним на стол конверт, из которого выглядывали два куска хлеба: чёрный и белый! Как есть - тюремные пайки, живописно подёрнутые лёгкой плесенью.
Губанько пошевелился, безучастно взглянул на Сытник, потом перевёл взгляд на стол. Лицо прокурора ожило. Сначала появилось выражение брезгливости, даже омерзения, словно Инесса Витальевна преподнесла ему дохлую крысу. Следом лицо исказила гримаса страха, а руки при этом мелко задрожали. Мимика менялась, как картинки калейдоскопа: страх перешёл в ужас, потом в злобу, ярость и, наконец, в лютую ненависть. Послышалось сдавленное рычание. Дрожащие пальцы правой руки прокурора потянулись к хлебным пайкам и судорожно сжали их. Одновременно ладонь левой, подобралась к пустому конверту и принялась его царапать и комкать.
От созерцания такого бесподобного и безобразного зрелища Инесса Витальевна оцепенела. Вытаращив до отказа свои огромные, выпуклые глаза, она робко следила за пугающими движениями прокурора.
- Дура... - злобно прошипел Губанько. - С-старая безмозглая дура...
Его пальцы крючились, как в конвульсии, пытаясь сгрести хлеб и останки конверта в кулаки...
Инесса Витальевна вдруг визгливо ойкнула и отпрянула было от стола… Но, увы, было уже поздно - комки хлеба и плотной бумаги полетели ей прямо в лицо! По очереди отскакивая от её широкого лба, они покатились по полу...
- Пошла на х** отсюда, бабка! Жаба пучеглазая! - страшным голосом взревел Губанько и занёс кулаки над головой бедной делопроизводительницы…
Инесса Витальевна лишь беспомощно вжала голову в плечи, став похожей на большую неуклюжую черепаху, и зажмурилась, покорно ожидая удара…
Убежать она бы не смогла даже при всём великом желании - и ноги стали ватными, и растерялась, не могла сообразить, как ей лучше всего отреагировать на безумие происходящего...
Вдруг в коридоре послышался истеричный женский голос, от которого Губанько замер с перекошенным лицом.
Дверь кабинета с шумом распахнулась, и в него буквально ворвалась разъярённая дочь генерала Донского - дражайшая супруга Вячеслава Дмитрича.
- Что?! Это что?! Это что ещё такое? Ты чего тут устроил, идиот несчастный? - она устремилась на прокурора, размахивая руками.
Встав около трясущейся, плачущей Инессы Витальевны, не отрывая глаз от мужа, она спросила у неё:
- И давно это с ним? Он что, совсем чокнулся?
Губанько, ощерясь, застыл с занесёнными вверх руками, похожий на чучело медведя с поднятыми для броска лапами и свирепым оскалом. Кулаки его разжались, и скрюченные пальцы дополняли картину, действительно напоминая медвежьи когти.
- Дрянь! Какая же ты дрянь! - с ненавистью произнесла прокурорская жена, обращаясь к "чучелу". - Тебе всегда было насрать на всех: на меня, на семью, на сына... Какое же ты ничтожество! Ещё и на работе руки начал распускать, мало тебе дома? (с намёком на утренний инцидент с сыном).
Губанько молчал. Руки его безвольно опустились и свесились, покачиваясь. Теперь он стал похож на большую деревянную куклу с шарнирами вместо суставов. Губы скривились в злобной усмешке. Глаза марионеточно двигались в глазницах, довершая сходство. Взгляд его не отражал осознания сути происходящего, но по прежнему сохранял обыкновенную свою ироничность, теперь уже изрядно приправленную горькой укоризной...
Надо сказать, что в прежнее время, все годы службы на этом посту, да и на предыдущих тоже, он боялся по-настоящему только одного. Того, что рано или поздно подобное случится - жена устроит истерику в этом священном месте - цитадели непогрешимости, безупречности и морали. Да ещё при подчинённых! Это, по его глубокой убеждённости, необратимо опозорит его, уничтожит репутацию не только как руководителя, но и как мужчины...
Мысли, как известно, материализуются. Вот оно, наконец, и свершилось!
Свершилось... Однако в настоящий момент он не смог прочувствовать всю полноту катастрофы, весь ужас своего положения - его состояние было, увы, далеко от адекватного, а воспалённый мозг позволял прокурорскому телу лишь инстинктивно ощущать подступы жуткого дискомфорта.
Между тем мадам Губанько продолжала визгливо причитать:
- Ну какая же я была дура, что согласилась выйти за тебя замуж. Как я не разглядела тогда, что ты полный негодяй. Почему я не слушала папу? Ведь он всегда говорил, что ты... пустышка!
При упоминании о тесте Губанько удивлённо поднял одну бровь и едва слышно заклокотал рычанием.
- Почему? Почему ты до сих пор ничего не предпринял? Я уже сама подключила, кого смогла. Папа тоже поднял всех на уши, - причитала супруга, всхлипывая.
Не дождавшись ответа, она пронзительно взвизгнула:
- Ну, что молчишь, как пенёк? Тебе и на Лильку наплевать?!
Вторая бровь прокурора тоже поднялась - имя дочери на миг вернуло его в реальный мир. В голове пронеслось: "Лиля!? Дочка? Что? Что с ней?".
Жена, словно прочитала его мысли:
- Так ты даже ничего не знаешь? Хорош отец! И прокурор хорош! Лилю арестовали! Вместе с её парнем! Наркотики, говорят, в квартире нашли. Или подбросили... Да делай же что-нибудь!!! - её кулачки застучали по широкой груди мужа.
"Лиля... парень… Какой парень? У Лили был парень? Наркотики? Кто? Кто подбросил? Кто арестовал?! Да я..." - это были последние мало-мальски связанные вещи, промелькнувшие в сознании Вячеслава Дмитриевича Губанько, междуреченского районного прокурора.
Но они были прерваны тем же преследующим его леденящим ужасом, стремительно сковавшим истерзанную душу: из-за спины жены появилась злорадно ухмыляющаяся физиономия Белогурова-Чикатило и легла подбородком на плечо жены...
Правая ладонь прокурора рефлекторно напряглась, как у чемпиона-волейболиста перед решающей подачей мяча. Вся накопившаяся нечеловеческая ярость с молниеносной быстротой вылилась в сокрушительный удар открытой ладонью сбоку по ненавистной очкастой роже...
...Впоследствии заикающаяся Инесса Витальевна вспоминала сквозь туман пережитого распростёртое на полу тело экс-супруги Вячеслава Дмитриевича, собственный пронзительный вопль, сгрудившихся в коридоре сотрудников прокуратуры и... взахлёб рычащего Губанько, который с неимоверной прытью погнался по этажам здания за кем-то невидимым, изрыгая жуткие нечленораздельные ругательства и угрозы, после чего выбежал на улицу и, пугая прохожих, скрылся из виду...
Глава 25
Вглуби лесного массива, окружённый глухим металлическим забором с охраной, располагался минигородок, благоустроенный и красивый, действительно миниатюрный, будто игрушечный.
Территория городка представляла собой один сплошной парк. Его украшали скульптурные композиции и фонтаны среди изумрудных газонов, разнообразной причудливой растительности, цветущих кустарников и многочисленных клумб. В центральной части зоны отдыха был искусственный водоём с лебедями, а вокруг него - лавочки, мостики над впадающими в прудик ручьями...
В общем, сказочная картинка.
Этот спецобъект можно было принять за санаторий для правительственных чиновников - жилые корпуса напоминали маленькие элитные особнячки с черепичными кровлями, а вся инфраструктура продумана, отработана и вышколена по высшему разряду.
Однако внешнюю идиллию нарушал явно контрастирующий со всем остальным мрачный архитектурный ансамбль из трёх высоких зданий, остеклённых тёмными тонированными витражами, и похожих издали на траурные стелы.
В этих зданиях-стелах располагался особо секретный научно-исследовательский институт, одним из ведущих научных сотрудников которого и был профессор Белогуров Георгий Вениаминович, заведующий лабораторией органического синтеза.
Вечером того же дня, то есть, когда в городе Междуреченске произошло описанное выше несчастье с потерявшим рассудок прокурором, профессор уже сидел в удобном кресле за письменным столом в своём рабочем кабинете. Он к этому времени успел забыть и про свою личную драму - потерю брата, и про Междуреченск с его лубочными пейзажами и обитателями, и про то, что есть на свете некий Губанько, когда-то приложивший руку к решению участи единственного родного ему человека. Профессор был целиком погружен в расчёты, химические формулы и методики.
В такие моменты редко, кто отваживался вторгаться в его кабинет - Белогуров был сух, строг, придирчив к подчинённым и сильно раздражался, когда его беспокоили. Однажды он выдернул с корнем телефонный кабель и выбросил его в коридор вместе с аппаратом внутренней связи, чтобы тот не мешал ему сосредоточиться на решении очередной научной задачи…
Георгия Вениаминовича здесь почитали как учёного гения, поэтому ему прощались и странности, и чудачества, и всё остальное-прочее…
Однако в отдельных случаях, по серьёзному поводу, когда всё-таки требовалось потревожить местное научное светило, коллеги посылали к нему Инночку - молодую лаборантку, зная, что на неё он реагирует не так бурно, как на остальных, по крайней мере, не кричит.
Вот и на этот раз Инночка, тихо постучав в массивную дверь кабинета, также тихонько приоткрыла её и полушёпотом обратилась к сидящему спиной к двери Белогурову:
- Георгий Вениаминович, прошу прощения...
- Что?! - гаркнул тот. - Что такое опять?
- Вас вызывает начальник отдела безопасности...
- Зачем?
- Я не знаю... - кротко произнесла Инночка и стушевалась.
- О, й-о-о! Бездельники... - профессор нервно оттолкнулся от кресла, ножки которого с неприятным скрежетом шаркнули по паркету, встал и молча направился к двери с гневным блеском в глазах и стеклах очков в золотой оправе...
Минут через пять он вошёл в кабинет Андрея Ивановича С., начальника отдела безопасности института, полковника Федеральной службы безопасности.
- Добрый вечер, Андрей Иванович, - утрированно приветливым голосом поздоровался Белогуров, не скрывая, в общем-то, своей досады, и добавил саркастично. - Вы меня вызывали?
В кабинете полковника казалось пусто. Его хозяин возился за перегородкой-ширмой, разделяющей помещение. Оттуда донёсся голос, густой, властный, но неподдельно радушный и с весёлыми нотками:
- Нет, Георгий Вениаминович, не вызывал. С чего Вы взяли?
- Как, то есть? Мне сказали... - недоумённо пробормотал Белогуров.
Но полковник перебил его:
- Вас ввели в заблуждение, - выдержал паузу и шутливо добавил. - Что значит - вызывал? При-гла-шал! Приглашал, дорогой наш Георгий Вениаминович. И заметьте: имею полнейшее на то полномочие!
Он с улыбкой вышел из-за ширмы. В руках его был поднос, уставленный чашечками, рюмочками и предметами десертной сервировки. Поставив поднос на стол, он снова направился за перегородку со словами:
- И, пользуясь этим полномочием, не отпущу Вас, уважаемый мой человек, сколь угодно долго...
На этот раз он вынес второй поднос, на котором стояли два графинчикa: один - с содержимым янтарного цвета, другой - с чем-то тёмно-бордовым, а также кофейник, из носика которого выбивался ароматный пар, и тарелочки с нарезанным лимоном, птифурами и шоколадными конфетами.
- Вот те раз... - растерянно пробормотал профессор и, уже без тени недовольства, с усмешечкой, добавил. - Не ожидал, признаться. По какому случаю банкет?
- Присаживайтесь, присаживайтесь, - радушно приглашал полковник к столику, - не будем тратить время на лишние церемонии.
Он почтительно, под локоток, усадил гостя, налил в рюмки коньяк и присел сам.
Белогуров всё-таки ещё раз попытался отнекаться, ссылаясь на срочную работу, но уже явно из вежливости, отдавая дань хорошим манерам.
Андрей Иванович досадливо махнул ладонью, мол, пустяки, никуда ваша работа не убежит. Затем серьёзным и участливым тоном произнёс:
- Ну, давайте, не чокаясь. За Вашего брата. Пусть земля ему будет пухом.
Белогуров пристально посмотрел своими проницательными глазами на полковника. Словно убедившись в искренности соболезнования, он поднял свою рюмку.
Молча выпили. Закусывать не стали. Полковник поставил на стол пепельницу. Сигареты уже лежали наготове. Он достал одну себе и предложил профессору. Пару минут курили в полной тишине. Потом полковник положил свою ладонь на сжатый кулак Белогурова и сказал:
- Вы, Георгий Вениаминович, человек редкого мужества. И это знают все, кто Вас окружает. Поверьте, весь коллектив института принимает искреннее участие в Вашем горе. Хотя вида не показывают, но я-то знаю... Вы уж крепитесь, дорогой наш человек.
Профессор с печальным лицом, не скрывая своих чувств, ответил:
- Спасибо за поддержку. Я в полном порядке. Знаете, я уже давно скептически отношусь к смерти и всякого рода трагедиям. Нормально отношусь, здраво, философски. Никого сия чаша не минует. Так не всё ли равно, когда? Грустно, не скрою. Но не более. Паче того, Григорий умер уже давно. И умирал поэтапно: когда был арестован по злому навету, когда судья вынес свой липовый вердикт, когда отказали в апелляции и кассации... Это только тело погребли три дня назад…
Полковник, затянувшись табачным дымом, немного поколебался и произнёс:
- Знаете, я долго скрывал от Вас, но сейчас скажу. Мы со своей стороны тоже пытались помочь Вам и Григорию Вениаминовичу. Однако, безуспешно. По ту сторону оказался слишком серьёзный соперник. Да и, честно говоря, в нашей конторе тоже не все чистоплотны. Вы уж не обессудьте.
- Я всё понимаю. И тогда всё понимал. Ещё раз благодарю за участие. Я знаю, что там за соперник. И знаю, какие силы за ним стоят. Всё в душе давно перегорело, только... Помните, как Луспекаев-Верещагин в известном кинофильме говорил? За державу обидно...
Полковник налил по второй. Выпили без тоста, снова не чокаясь.
- И ещё, Георгий Вениаминович, дело Вашего брата - "заказушное", как это называют. Подконтрольное. У него даже не было шансов выйти пораньше, досрочно. Порочная практика, нет слов. Но увы, не нам это подвластно...
- И это, дорогой Андрей Иванович, я тоже знал. Воля рока. Мы с Гришей были погодки. Он старше. Но похожи, как близнецы. Нас с детства путали. Он был очень принципиальным, требовательным к себе и окружающим. Знали бы Вы, как он дорожил своей репутацией! Во всём стремился к безупречности...
- Ну, у Вас это, похоже, семейное, - вставил с улыбкой полковник, воспользовавшись удачным моментом, чтобы сделать комплимент профессору.
Белогуров внешне не отреагировал на его слова и продолжал:
- Наработав колоссальный практический материал, он решил усесться за написание большого научного труда, претендующего на открытие мирового значения в медицине! Перевёлся из московской клиники на периферию - в городок, где мы родились. Вы знаете, где это. Точнее, поселился он в Междуреченске, а работал в Базлани. Так ему захотелось. Я, конечно, пытался отговаривать. Предлагал купить дом или благоустроенную дачу и взять бессрочный творческий отпуск - ни в какую! Без живой работы с людьми он не мог...
Андрей Иванович наполнил рюмки, предложил Белогурову ещё сигарету. Тот взял и, не прерывая своего рассказа, прикурил от своей зажигалки, растерянно не заметив поднесённый полковником огонёк.
- Как я и опасался, поступил он так на свою пагубу... Провинция только на первый взгляд мила и непосредственна. А сколько она таит в себе отравы из мерзейших пороков! Это только Бог знает... Все эти разжиревшие удельные князьки, дорвавшиеся до власти... Э-эхх..., - глубоко вздохнул, выпил коньяк и продолжил. - В общем, такому человеку, каким был Гриша, в той дыре было не место… В один прекрасный день клинику его посетила делегация: депутат Думы, губернатор, областные министры и прочее. В результате было решено произвести масштабный капитальный ремонт и оснащение больницы современным оборудованием. Григорий был счастлив. Ну, а что в результате? Деньги действительно полились рекой. Отделали и внутри, и снаружи, как картинку - на загляденье. А капитальные работы - самые насущные и необходимые: крыша, водопровод, отопление, электропроводка, то есть, то, без чего нельзя, но невооружённым глазом не сразу увидишь - пальцем не пошевелили! Спрятали под отделкой, замаскировали, подкрасили и тю-тю. Короче, денежки уплыли. А подрядчики Грише акты суют - подписывай, мол. Тот ни в какую. Начальство сверху давит - подпиши да подпиши. Он и их послал куда подальше… Да там ещё по закупке импортного клинического оборудования дел натворили похлеще того ремонта! Поставляли по ценам в разы выше рыночных! Он тогда взял и обращения направил в Думу, в прокуратуру, чтобы разобрались... Неугомонный был... И наивный, как ребёнок - привык всё за чистую монету принимать… Поистине, бодался телёнок с дубом… Больным, случалось, помогал потерянный рассудок возвратить, чудеса всякие творил. А тут... простых вещей осмыслить не смог! Именно депутат-то этот, мошенник, и был в доле! Львиной, разумеется… Ремонт-то для кого затеяли? Для Гриши? Или для психов? Смешно! Они же всей шайкой во главе с депутатом просто напросто пилили бюджет! А эта шатия-братия: подрядчики, поставщики - все были его люди, все от него!
Белогуров едва сдерживал себя от возмущения: мускулы лица были напряжены, рот кривился, а в глазах искрился знакомый уже нам гнев.
Андрей Иванович разлил остатки коньяка по рюмкам. Не удержался, с грустной иронией предложил тост:
- За борьбу с коррупцией?
Профессор усмехнулся:
- Да какое там...
Однако самообладание вернулась к нему, а гнев сменился горечью. Он поднял рюмку. Чокнулись.
Одиночество, замкнутость, чёткая грань между личным делом и общественными, служебными и, наконец, государственными интересами - всё это по отдельности и вкупе не позволяло профессору Белогурову излить кому-нибудь всё, что накопилось на душе. Свою боль он привык хранить в себе. Но сейчас, наедине с полковником, он вопреки обыкновению был многословен и открыто откровенничал.
Конкретные фамилии не озвучивались. Они оба и так знали, о ком идёт речь. И не только они. Многие тогда об этом знали или догадывались. Но поделать ничего не могли: слепив в своё время "големов" из дерьма, люди теперь оказались не в состоянии совладать с ними обычными средствами - по-людски, а иными способами не хотели. Не хотели сами перерождаться в монстров...
Белогуров, синтезировав свой знаменитый препарат "СТАРИЧОК", грешным делом предполагал, что рано или поздно это средство безотказно поможет в борьбе с дерьмовыми "колоссами". И это тоже было стимулом для самоотверженного труда учёного.
Полагаете, что его не одолевали сомнения? Что всё замешано только на личной обиде и жажде мести? Ошибаетесь! Профессор Белогуров был прагматик до мозга костей, а уж дальновидности и хладнокровия ему было явно не занимать. Как и объективности. Но вот сомнения были. Как же без них?
Тем временем он рассказывал дальше. Хотя полковник знал эту историю основательно.
- В общем, Гриша упёрся. Крепко. А тут к нему на приём пришёл мужчина. Представился племянником одной из пациенток стационара. Сказал, что работает в другом регионе и не может часто навещать любимую тётю. Предложил денег в качестве помощи на лекарства, уход и прочее. Григорий уверил, что всего достаточно, и надлежащие лечение и уход будут обеспечены. Тогда мужчина просто засунул Грише в карман халата стопочку купюр - двадцать тысяч рублей, со словами: "Тёте на гостиницы!". А следом в кабинет вошли оперативники! Понимаете, Григорий деньги-то вынул из кармана, чтобы вернуть. Вот его и арестовали, как говорится, с поличным! Меченые купюры, их следы на пальцах, понятые - словом, взятка… Представляете?! Ведущие университеты, крупнейшие клиники мира спали и видели, как бы сманить его из страны! Бешеные гонорары сулили! А тут, в этом захолустьи... Идиотизм! Маразм! Поставили ему условие: либо признаёт обвинение во взятке, получает условный срок, тихо-мирно покидает место главврача и уезжает из области, либо... В общем, почти по Высоцкому: дили пляжи, вернисажи, или даже... Как вы понимаете, зная наше с ним воспитание, сами сказали - семейное наше, Григорий отказался. Выбрал, как в той песне, деревянные костюмы... Потом травля через СМИ, новые обвинения - одно грязнее другого, давление на потерпевших и свидетелей (это у нас хорошо умеют делать), общественный резонанс, позорное клеймо и пятнадцать лет строгого режима...
Раздался треск. Слушая профессора, полковник непроизвольно сжал коньячную рюмочку пальцами так, что раздавил её, как льдинку.
Собеседники посмотрели друг на друга: профессор с удивлением, а полковник - смущённо. Он стряхнул осколки в поднос, улыбнулся и сказал:
- Так. Андрею Иванычу больше не наливать...
- А больше нам и не надо, - добавил профессор.
- Тогда кофе?
- Почему бы и нет?
- С ликёром?
- А не лишне?
- С вишневым! Натуральная наливочка! Домашняя! А?
- Тогда можно, раз такое дело...
Как ни странно, но гибель маленькой рюмочки и последовавший за ней обмен незатейливыми репликами непроизвольно перевели беседу в иное русло, не такое напряжённое. Даже настроение у обоих собеседников как-то само по себе стало налаживаться.
- Сейчас я подогрею кофе, - суетился полковник. - Или лучше сварим новый?
- Оставьте, Андрей Иванович. Какая, ей-богу, разница?
- И то правда.
Полковник наполнил ликёром другие рюмки - на длинных ножках.
- Кстати, Георгий Вениаминыч, - будто спохватился Андрей Иванович, хоть и заметно было, что он приберёг эту тему для нужного момента, как козырь. - Как же так? Вроде солидный мужчина, выдающийся учёный, заслуженный...
- Да бросьте, Андрей Иванович, - нетерпеливо, но не без деликатности перебил его Белогуров. - Прошу Вас, ближе к сути.
- Ну, если о сути, то отличились Вы в Междуреченске так, что форменным хулиганством попахивает, - шутливо интриговал полковник.
- В каком смысле?
- Да в самом, что ни есть, прямом! Мало того, что довели участкового до реанимации...
- Как, то есть? Того алкоголика? А что с ним? И причём тут я? Судя по всему, он сам себя довёл...
- Возможно... Да плевать на него! Ведь кроме того, там ещё и старший участковый исчез! Написал рапорт об увольнении, оставил на столе и ударился в бега! До сих пор ищут - найти не могут. Поговаривают, будто из-за приезжего профессора в золотых очках и с тростью...
- Ба! Андрей Иванович! Да я и слыхом не слыхивал ни о каком старшем участковом!
- Да и наплевать на них обоих. Там дела почище! Отправили Вы, дражайший Георгий Вениаминович, междуреченского прокурора в психбольницу!
- ...!
- Да-да! Кстати, в ту же самую, о которой мы сейчас вспоминали... С тяжёлой формой умопомешательства, между прочим...
Белогуров, изменив своим привычкам, снял золотые очки и уставился на полковника самыми обычными удивленными глазами, утратив и ироничную презрительность, и высокомерие, и змеиную, гипнотическую глубину во взгляде.
- Вы серьёзно? - только и смог вымолвить он.
- Да куда уж серьёзнее! Но и это ещё не всё.
Полковник вдавил в пепельницу окурок. Ехидно посмотрел на совершенно растерявшегося собеседника. Выждал эдакую театральную паузу (для пущего эффекта) и добавил:
- Супруга прокурора - дочка бывшего генерала, а ныне небезызвестного политика, бьётся в истерических припадках с фингалом под глазом и сломанной челюстью в брекетах…
- Я не знаю, как так получилось… Не мог даже предположить... - бормотал профессор. - Ничего не понимаю...
А полковник, войдя в раж, беспощадно и победоносно выкладывал один козырь за другим:
- А папенька-то её, политик этот… Знаете, кстати, как его зовут? Нет? Да ведь это никто иной, как сам генерал Донской! Не слышали о таком? Зря! Между прочим, не последняя фишка на игровой доске... Из чьей команды? Угадаете?
- Я... - совсем растерялся Белогуров.
- Ну?
- Ничего не понимаю... И гадать не буду. Да что Вы, в самом деле, Андрей Иванович? Ерунда какая-то...
- Сдаётесь?
Профессор лишь махнул рукой и одел очки.
- Ладно! - сжалился, наконец, полковник. - Донской - член команды того самого депутата, о котором мы с Вами нынче поминали. То ли его левая рука, то ли правая нога... Короче говоря, одна из ключевых фигур в той камарильи… Не серый кардинал, конечно, но с претензией...
Изумлению Белогурова не было предела. Всё это было так похоже на фантастику! Какой-то эффект бумеранга и, одновременно, бабочки! А может, само провидение решило всё расставить по местам?
Профессор сидел и молчал, потрясённый, не в состоянии даже банально увязать и осмыслить услышанное с позиций привычной ему формальной логики. Его натруженный мозг вместе со всеми неординарными способностями оказался не в состоянии противостоять плотному натиску такой неожиданной и невероятной информации.
- ...И теперь прокурорский тесть в бешенстве имеет и в хвост, и в гриву всё городское начальство этого Мухоср... Простите, Междуреченска. Да так, что мои коллеги по конторе без отдыха и сна пристально мониторят происходящее. Дабы избежать иных пагубных последствий...
Полковник опрокинул в рот рюмку ликера, крякнул от наслаждения, перевёл дух и резюмировал:
- Мда-а-а, Георгий Вениаминович, драгоценный наш человек... Да вы, батенька, однако, распоясались! Ну вот как, скажите, после этого отпускать Вас куда-то одного? На славу провели время, ничего не скажешь...
Белогуров помрачнел. Заметив это, Андрей Иванович по-дружески обнял его за плечи и весело произнёс:
- А чего это Вы погрустнели? До Вас они не доберутся. Мы-то Вас в обиду никому не дадим!
Профессор вяло и как-то смущённо ответил:
- Я не из-за себя... Послушайте, честное слово, я не хотел этого... Кошмар какой-то... Что я натворил! Боже, как неудобно всё получилось. Да какой там "неудобно"!? Просто ужасно!
- А вот это бросьте, дорогой. Каждый получил по своим заслугам. Как говорится, за что боролись... Всем сёстрам по серьгам! Вашей вины в том нет. Рано или поздно они бы всё равно допрыгались. Это произошло бы. Неизбежно!
Помолчали.
- Кофе-то будем пить? - спросил полковник.
- А может, ещё по ликёру? - беспомощно ответил вопросом на вопрос профессор.
Андрей Иванович громко расхохотался, еще раз тепло обнял профессора за плечи и разлил свой густой вишнёвый напиток.
- Самое интересное, Георгий Вениаминович, - задумчиво произнёс чекист, смакуя ликёр, - что население Междуреченска реагирует на происходящее нормально, даже с юмором. Не злорадствует, нет. А именно снисходительно, как на детскую забаву.
- Наш народ не жесток, - откликнулся профессор, - не злопамятен. Хотя и наивен - слишком легко поддаётся на обман, и привычен к покорству… Пока не сочувствуют. Видать, здорово насолили им эти "деятели". Но погодите немного, они вскорости ещё и жалеть их начнут. Как дети, право слово! Стокгольмский синдром! Но, как знать, может, по большому счёту это даже вовсе не плохо.
- Согласен! Но вот лично мне не даёт покоя один вопрос. Скажите, дорогой профессор, откровенно: зачем Вам понадобилось посылать этому Губанько депеши с хлебушком?
Белогуров внимательно посмотрел на полковника-чекиста. Скажите пожалуйста, обо всём осведомлён! Откуда? Впрочем, ясно откуда...
- Понимаете, Андрей Иванович, после того, как мне сообщили о смерти брата, и я осознал, что остался один-одинёшенек, мной овладела странная апатия, безразличие ко всему. Как Вы знаете, я испросил трёхдневный отпуск, чтобы уладить все дела. Уехал сначала в Емелино. Это где лагерь строгого режима. Получил в морге тело брата. И представьте себе - администрация колонии палец о палец не стукнула, чтобы уведомить родственников... Ну да ладно, речь не об этом. С братом мы общались по телефону в заранее оговоренное время. Мобильная связь у них, как известно, запрещена, поэтому общались нелегально и не злоупотребляли: созванивались раз в неделю в один и тот же час. И вот перед этим всем я в очередной раз ждал его звонка. Но с его номера позвонил другой человек, лагерный друг Григория, и всё мне рассказал. Грише стало плохо, его вывезли на "скорой" из колонии. А в реанимации он скончался. Это случилось шестью днями ранее, и я ничего не знал, хотя, конечно, чувствовал неладное, но не мог понять причину своего беспокойства, как-то не связал это с братом. Специфика моей работы, сами знаете... Лишний раз позвонить "за забор" и то непозволительно. Мы с Вами тут сами, словно в лагерной шаражке...
- Да будет Вам, Георгий Вениаминович! Ну что Вы сравниваете?
- А я и не жалуюсь. И не жалею. Конечно, есть принципиальное различие: я выбрал свою судьбу сам! Так сказать, сознательно. Но в остальном, если не считать бытовых условий, разница-то не так уж велика... Эх, Андрей Иванович, иногда грешу: размышляю, если бы я тогда такой выбор не сделал, то, вероятно, был бы академиком и, как знать, может, и нобелевским лауреатом...
- Всё может быть. Но Вы, дорогой мой, и так лауреат всего, чего только возможно. И премии суммарно сопоставимы с их нобелевкой, - шутливо заметил полковник.
- Эх, не в деньгах счастье. К чему они мне?
- Честолюбие?
- Нет. Ну... разве что самую малость, - улыбнулся, наконец, и Белогуров, - но тоже не в этом дело. Видите ли, Андрей Иванович, очень хотелось бы свой потенциал направить на службу миру, человечеству. А чем занимаюсь я?
Полковник приблизил лицо к профессору и, глядя ему прямо в глаза, очень серьёзным тоном, спокойно и веско внушил:
- Не Вы один об этом размышляли. И вот, что я Вам скажу. Отбросьте все ваши сомнения! Вы, Георгий Вениаминович, внесли в поддержание международного баланса и стабильности в мире гораздо больший вклад, чем все ныне живущие нобелевские лауреаты вместе взятые! Более сказать Вам не могу. Не имею права. И это далеко не моё, точнее не только моё убеждение. Так что, милый мой, работайте спокойно и ни в чём не сомневайтесь...
Возникла неловкая пауза, и чтобы разрядить её, полковник наполнил рюмки.
Улыбнувшись, он напомнил:
- Про хлебушек-то, Георгий Вениаминович...
- Ах, да! - спохватился профессор. - Отвлеклись мы. Так вот. Ритуальная служба надлежаще справилась с тем, что положено делать в таких случаях... Словом, освободила меня от всех хлопот. Мне оставалось только предаться скорби у гроба по пути в Междуреченск - похоронили-то Гришу на междуреченском кладбище. А помянуть было не с кем: ни родных, ни знакомых не осталось. Пришлось одному, в гришиной квартире. Сделал заказ на доставку продуктов - всё ж таки решил побыть пару дней наедине со своим горем. А пока ожидал доставки и бесцельно бродил по квартире - мимоходом включил местное радио: там, помню, что-то вроде криминальной хроники передавали. И вот я услышал фамилию: Губанько! Чисто случайно обратил на неё внимание. И вдруг вспомнил, что некий тип из Базланской прокуратуры с такой же фамилией утвердил тогда, десять лет назад, обвинительное заключение по гришиному делу. Заглянул в интернет. Точно! Он! Только теперь уже в качестве прокурора междуреченского района. Ну, тогда я и решил, что это знак! На ловца и зверь бежит! В конце концов, какой-никакой, а единственный из оставшихся гришиных "знакомых" в этом городке. Дай, думаю, отошлю ему что-нибудь на помин души моего брата...
Белогуров замолчал. Пригубил ликёр. Полковник подождал немного и спросил:
- А почему хлеб? Да ещё такой своеобразный. Хотя я-то, конечно, догадываюсь...
- И правильно догадываетесь, Андрей Иванович. Это же так символично! Зэка всё-таки проводили в последний путь... Право слово, не пирог же с капустой мне этому негодяю отправлять!? - глаза профессора гневно блеснули.
Залпом выпив содержимое рюмки, он продолжил рассказ:
- Я нашёл в квартире конверты большого формата. Написал адрес, всё такое-прочее, поставил свою фамилию и инициалы...
- А они совпадают с инициалами вашего брата... - вторя ему, сказал полковник.
- Да-да. Тем временем пришёл доставщик. Кстати, милейший парень! Я легко договорился с ним. Он даже вопросов не стал задавать. За хорошее вознаграждение согласился доставить конверт утром следующего дня не только в прокуратуру, а хоть в Белый дом или в Ватикан к папе римскому!
Оба весело хмыкнули.
- Видно, он исполнил всё в точности, потому что в тот же день ко мне явился пьяный хам в форме полицейского и представился, хотя и не сразу, участковым. Я его, естественно, выставил вон. А сегодня утром, накануне своего отъезда, взял, да и повторил ту же хохму и по уговору с тем доставщиком послал прокурору точно такой же "презент". Всё-таки девять дней - святой обычай! Насколько я понимаю, ничего противозаконного в моих действиях не было? Не будь я так законопослушен, мог бы и не удержаться... всё-таки я, как никак, не последний химик и… главный разработчик "СТАРИЧКА"!
Профессор как-то странно, зло захохотал. Но следом похлопал по плечу чекиста и сказал:
- Да шучу! Теперь я шучу, Андрей Иванович - моя очередь! Вы уж не напрягайтесь так! Не обращайте внимания. Сами напоили - вот и слушайте теперь мои глупости и пьяные откровения. Так что ж, выходит, он из-за моих поминальных подношений, что ли, свихнулся? Не мелковато ли для такой важной птицы?
Белогуров хитрил. Он уже давно понял, в чём дело - его просто приняли в Междуреченске за воскресшего брата, за привидение. Поразительное внешнее сходство, созвучие имён, учёная степень и прочее в совокупности послужили причиной рокового недоразумения, вторгшегося, как вихрь, в убогий, устоявшийся обывательский мирок, не привыкший и не готовый адекватно реагировать на проявление любой, какой бы то ни было самобытности. Как результат, вся эта закосневшая, твердолобая, самодовольная посредственность не выдержала одной единственной, но неординарной, хотя и вполне безобидной, выходки незаурядного человека - развалилась, рассыпалась, как трухлявый пень...
Полковник, довольно щурясь, посмеивался: они понимали друг друга без слов, тем более теперь, когда картина более или менее прояснилась для обоих.
- Кстати, любезный мой друг, насчёт откровенности, - загадочно улыбаясь, вымолвил Андрей Иванович. - Вы были искренни со мной. И я плачу той же монетой. Тем более, что Вы сами в наших делах не новичок и допущены к государственной тайне не в меньшей мере, чем я. А кроме этого, что тоже немаловажно, между нами никогда не возникало недомолвок. Поэтому откровение на откровение - это не для нас. Мы ведь не чужие друг другу, согласитесь. Поэтому, полагаю, поймёте всё сказанное мной правильно и не станете обижаться. Тем более, что это была не наша инициатива. У нас Вы вне подозрений. Не верить Вам - значит, не верить себе. Но...
Полковник сделал паузу.
Белогуров усмехнулся и спокойно сказал:
- Вы, Андрей Иванович, хотите сообщить, что за мной следили Ваши коллеги? Не трудитесь. Я это знаю. Сами сказали, что я не новичок в нашем деле. Нашем общем деле! Я не был ни удивлён, ни огорчён, и всё понял правильно. Время сейчас очень непростое. Признаться, как только я обнаружил, что за мной наблюдают, тотчас же и забыл об этом. Не придал ни малейшего значения. Я привык к этому давно. А помыслы мои чисты и бояться мне нечего.
Чекист облегчённо вздохнул, но следом лукаво улыбнулся:
- И всё же, Георгий Вениаминович, дорогой, Вы не всё знаете. Естественно, что Вашу поездку мы бы, в любом случае, без внимания не оставили. Оберегать Вас от любых неприятностей - тоже наша работа. Но в этот раз всё обстояло куда серьёзнее, - полковник сделал ещё одну паузу, как бы обдумывая, с чего лучше начать, закурил и, наконец, решился. - Нами был получен сигнал из центра. И, как я выяснил, в отношении Вас был разработан комплекс оперативно-проверочных мероприятий. Дело в том, что у наших коллег из того самого Емелино, где отбывал наказание Ваш брат, под неусыпным наблюдением находится один человечек. Он осуждён на длительный срок за шпионаж и государственную измену. Шпионаж, кстати, в пользу одного из государств, претендующих сейчас на определённое стратегическое могущество в мире. Вы понимаете, конечно, о чём я говорю? И вот этот самый человечек волей судьбы, и я на все сто процентов уверен, что не злонамеренно, стал лагерным другом Вашего покойного брата... Да-да! Тот самый, с которым у вас состоялся телефонный разговор. Тот, кто сообщил вам трагическую весть.
Полковник потушил окурок. Белогуров смотрел на него внимательно и сосредоточенно, ожидая завершения такого неожиданного поворота.
- Но наши знают - этот зэк попал в лагерь аналогичным образом и по сходным причинам, что и Ваш Григорий Вениаминович. Однако, как Вы сами заметили, время сейчас тревожное, мягко говоря. И в главке решили подстраховаться - проверять каждого, кто попытается вступить с Вами в контакт. Сотрудники ритуальной службы не в счёт. Таксист и доставщик - тем более, поскольку оба - оперативные сотрудники нашего ведомства...
Белогуров удивлённо вскинул брови, а полковник довольно улыбнулся и потёр руки:
-Да-да, уважаемый профессор. Топтунов Вы расшифровали, а эту массовку, выходит, не раскусили. Значит, хорошо работают! Скажу больше - это как раз те, кто обеспечивал Вашу безопасность. И тот милейший парень, как Вы выразились, готовый за деньги доставить Ваши послания хоть к чёрту на рога - очень перспективный агент и... мой родной племянник!
Полковник произнёс это не без гордости и расхохотался, глядя на обескураженного профессора.
Затем он миролюбиво потрепал его по плечу, мол, один:ноль.
- Ну, удивили, ничего не скажешь, - проворчал Белогуров. - Впрочем, век живи - век учись.
- Не сердитесь, Георгий Вениаминович. Их даже топтуны из наружки не распознали, хотя в одном ведомстве служат.
- Правильно, в общем-то. Бездарные либо неудачливые актёры обычно всю жизнь прозябают в массовках. А вот талантливые должны играть главные роли, хотя блестяще справляются с любыми эпизодическими... Надо отдать должное, Ваш племянник сыграл роль "кушать подано" поистине безупречно!
Андрей Иванович довольно улыбался, как сытый кот.
- Однако, хорошо всё, что хорошо кончается. Увы, хорошо это закончилось не для всех: этот лопух-участковый, например, попал под замес, и некоторые другие. А уж Губанько-то переплюнул всех! Насколько я осведомлён, он уже давно напрашивался… Посредственность, помноженная на гордыню и нацепившая погоны, а гонора - будто бога за бороду держит. Судьбу не обманешь... Жена, скорее всего, бросит. Детям он такой теперь и вовсе не нужен. И не только им, а вообще никому. Мирская слава обращается в ничто. А этот Слава, похоже, проведёт остаток жизни в каком-нибудь психинтернате. И единственный, кто станет его регулярно навещать - это профессор психиатрии, доктор Белогуров Григорий Вениаминович, Ваш безвинно осуждённый и безвременно ушедший брат, земля ему пухом... И не будет для бывшего прокурора ничего страшнее этих посещений. Закон бумеранга...
Полковник крепко пожал профессору руку со словами:
- Ещё раз примите мои самые искренние соболезнования и благодарность за Ваше понимание и за удовольствие работать вместе и общаться с Вами, дорогой Георгий Вениаминович.
- Спасибо Вам за всё, Андрей Иванович, - ответил Белогуров. - Честно говоря, тронут. И примите ответную благодарность за не меньшее удовольствие от общения с Вами.
Немного помолчав, он добавил:
- Время, однако, позднее - далеко за полночь. Пора бы и по домам? Пойду, закрою и опечатаю лабораторию. Встретимся на пропускном?
Полковник на правах хозяина предложил:
- Может, на посошок? Как раз, по одной и осталось.
Белогуров пожал плечами, давая понять, что он не против…
...Удаляясь от института в сторону жилого сектора, учёный и чекист молчали. Каждый думал о чём-то своём. Да и не принято здесь говорить о делах походя и всуе: что время, что место - неподходящие.
Лишь прощаясь, профессор Белогуров почти шёпотом спросил:
- Я не могу понять, Андрей Иванович. Это что же получается? На страже закона и правопорядка в стране - преимущественно дегенераты, недоумки и психи? Не считая хамов, подлецов и алкоголиков... Какая от них польза?
- Ну что Вы, Георгий Вениаминович? Есть и достойные люди, не сомневайтесь. Они, конечно, в меньшинстве. Но это же не ново - так во все времена было. Но куда деваться? Где же столько взять доумков-то? На такую державу разве напасёшься? Спокойной Вам ночи, дорогой товарищ учёный.
- Спокойной ночи, товарищ полковник, добрых снов...
ЭПИЛОГ
Вот так закончилась эта вполне себе правдоподобная история, рассказанная мне в местах, не столь отдалённых, одним неприметным зэком, имя которого я давно позабыл. И немудрено. Многие тысячи их прошли перед глазами за эти годы. Попробуй-ка всех запомнить!
Было ль оно так на самом деле, или он выдумал всё от начала до конца - я не знаю. Может и выдумал. Хотя некоторые старые арестанты клянутся и божатся, что своими глазами видели профессора Белогурова-старшего и даже когда-то сиживали вместе с ним то ли в тюремной хате, то ли в лагерном бараке. Впрочем, есть также те, кто утверждает, что знавали самого прокурора Губанько и про все междуреченские "художества" тоже в курсе!
Но вот уж кого-кого, а любителя домашних напитков - участкового Петровича, кто не знал? Иные тут такое понарассказывали! Как, например, приключались с ним по пьянке в одной компании! И не раз, не два, во всех подробностях…
Правда, вызывает некоторые сомнения тот факт, что рассказчики эти - все из разных городов и областей. Им, зэкам, разве можно безоговорочно верить? Наврут, пожалуй, с три короба. Потом поди, разберись. У нас, как говорят знающие люди, невиновных и путёвых-то, чай, не сажают...
А вот, что касается чести и совести тех, кому государство вручило меч правосудия и закона, то есть власть вершить судьбы людей, то прав-правёхонек, выходит, чекист Андрей Иванович: велика Русь-матушка, и народу в ней живёт немеряно. Так где же взять-то столько правды, да справедливости, да ума, чтоб на всех хватило?
Разве на них напасёшься?
Весна 2024 г.