Эта публикация сделана в рамках конкурса Дзена
В деревне Заветное, затерянной среди бескрайних полей и синих елей, Масленицу встречали так, будто сама зима, обидевшись на скорый уход, решила устроить напоследок пир на весь мир. Здесь не ждали календарей — первую метельцу февраля чуяли нутром. Старики поглядывали на небо, дети тайком облизывали сосульки, а бабы начинали вымешивать тесто так, чтобы даже соседская корова, Матрёна, от запаха топлёного масла мычала в унисон.
Понедельник — Встреча.
На рассвете, когда снег хрустел, словно сахарная глазурь, деревенские мужики тащили на околицу старые сани, обвитые лентами. В них усаживали чучело Марены — соломенную бабу с угольными глазами и клюквенными губами. Её наряжали в цветастый платок тёти Груши, которая шептала: «Погоди, весну позовёшь — сама в пепел превратишься». Детишки, облепленные варежками на верёвочках, бегали вокруг, крича: «Марена-обманщица! Льда не удержишь!».
Среда — Лакомка.
В избе у Федора Семёныча, местного кузнеца, дымились блины — не стопкой, а горой. Жена его, Агафья, пекла их на шести сковородах сразу, приговаривая: «Первый — путникам, второй — предкам, третий — корове, чтоб молоко не скисло». Блины ели с мёдом из улья деда Пантелея, с икрой из окской рыбы и с «ни с чем» — просто так, чтобы губы блестели. Гостей угощали до тех пор, пока самый упрямый гость, дядя Митрий, не валился на лавку, бормоча: «Живот лопнет, а честь — нет».
Пятница — Тёщины вечёрки.
Тут правила бал тёща Фекла, которая, вопреки сказкам, любила зятя как родного. Она катала его на своей розвальнях по замёрзшей реке, а потом нарочно завозила в сугроб, хохоча: «Выбирайся, милок, коли женился — не замерзай!». Зять, Степан, откапывался, целовал тёще руку и вручал ей горшок сметаны — «чтобы не кислилась».
Воскресенье — Прощёный день.
К закату вся деревня, от мала до велика, валила на холм, где Марена уже покачивалась на шесте. Староста, Ермолай, поджигал её факелом, выкрикивая: «Гори, наша тоска, да не сожги озимых!». Пламя лизало небо, искры путались в звёздах, а старухи, обнявшись, пели про русалок, что спят подо льдом. Когда огонь гас, все кланялись друг другу в пояс: «Прости, коли что не так». Даже Варька-драчунья, что всю зиму гоняла мальчишек, обнимала соперников, суя им в карманы пряники.
А после, когда пепел Марены развеивали над огородом тёти Груши, в Заветном наступала тишина. Только вдалеке, за лесом, будто звенели колокольчики — может, весна, а может, души предков смеялись, глядя, как жива ещё деревня русская.
И так из года в год. Потому что Масленица здесь — не праздник. Это разговор с ветром, с землёй, с теми, кого нет. И пока блин кругл, как солнце, а снег глубок, как память, Заветное знает: зима уйдёт. Обязательно уйдёт.