Дверь захлопнулась с таким грохотом, что дрогнула хрустальная ваза на полке — подарок коллег на свадьбу. Анна прислонилась к стене, пытаясь унять дрожь в коленях. В ушах всё ещё звенел ледяной голос свекрови: «Это квартира моего сына, а значит, и моя! Ты здесь временная, милочка». Она медленно сползла на пол, вцепившись пальцами в коврик с надписью «Добро пожаловать», который они купили в Икеа в день новоселья. Тогда, две недели назад, всё ещё казалось, что счастье можно упаковать в картонные коробки и расставить по полочкам.
Идея купить квартиру родилась в крошечной съёмной однушке, где душ превращался в сауну, если готовить пасту дольше десяти минут. Анна и Алексей копили три года: она брала подработку, рисуя логотипы для провинциальных кафе, он засиживался в офисе до ночи, чертя схемы для нефтяных вышек. По вечерам, когда усталость склеивала веки, они играли в игру «Каким будет наш дом»:
— Полы — тёплый паркет, как у твоих родителей в деревне!
— А я хочу ванну с медным краном и окном в потолке, чтобы смотреть на звёзды...
Смех тогда заглушал скрип старого дивана и запах плесени из вентиляции.
Когда на сберкнижке наконец появилась заветная сумма, они обнялись посреди риелторского офиса, не замечая косых взглядов. «Собственность оформляем на тебя, — сказал Алексей, целуя её в макушку. — Ты у меня рациональная, не допустишь глупостей». Анна хотела возразить, но слова застряли в горле. Теперь она прокручивала тот момент снова и снова, как заезженную пластинку.
Новой жизни хватило на сорок восемь часов.
Валентина Ивановна пришла на третий день, без звонка, как внезапный заморозок в мае. В руках — клетчатый баул с солёными огурцами и выцветшим фотоальбомом.
— Сынок, ты зачем эти ящики к окну поставил? Свет перекрываешь! — Она с ходу принялась двигать коробки с книгами, будто невестка была невидимым призраком.
Анна молча наблюдала, как свекровина тушёнка вытесняет её фарфоровые чашки из буфета. Алексей виновато улыбался:
— Мам, мы сами всё расставим.
— Сам, сам! — Валентина Ивановна фыркнула, доставая из сумки вязаную скатерть с оленями. — В тридцать лет всё ещё носки в шкаф не убираешь. Думаешь, жена заменит мать?
Слово «жена» прозвучало как диагноз.
На следующее утро Анна обнаружила в спальне икону Николая Угодника над кроватью.
— Для защиты от сглаза, — пояснила свекровь, поправляя складки на ажурной салфетке. — Да и спать под образами полезнее, чем под вашими этими… абстракциями.
Она кивнула на холст с синими разводами — свадебный подарок подруги-художницы. Алексей, нервно перебирая пуговицы на рубашке, пробормотал:
— Красиво же, мам. Современно.
— Современно, — передразнила Валентина Ивановна, — это когда в сорок лет по съёмным углам шляться?
Конфликт вспыхнул вечером, когда свекровь вынесла на балкон фикус Анны — «пылесборник» — и поставила вместо него герань в пластиковом горшке.
— Вы вообще понимаете, что это мой дом?! — Анна не узнала свой голос: хриплый, с металлическим привкусом ярости.
— Твой? — Валентина Ивановна медленно повернулась, как королева перед казнью мятежника. — Сынок, покажи ей документы.
Алексей побледнел, будто его ударили под дых. В тишине слышалось жужжание холодильника.
— Мы… мы же договорились, что оформлю на себя из-за ипотеки, — он не смотрел жене в глаза. — Банк одобрил только так…
— Ипотека? — Анна засмеялась так громко, что даже свекровь отшатнулась. — Мы платили наличными, Леша! Ты соврал мне?
Его молчание оказалось громче крика.
Той ночью Анна спала в детской — вернее, в комнате, которая должна была стать детской. На полу, укрывшись курткой, она слушала, как за стеной свекровь громко переставляет мебель. «Его мать. Его квартира. Его ложь». Мысли бились, как мотыльки о лампу.