Я влетел домой, швырнул рюкзак в угол и хлопнул дверью так, что стекло в шкафу задребезжало. "Тань, ты мне не мать, чтобы указывать!" — орал я, пока голос не сорвался до хрипа. Она стояла на кухне, в этом её дурацком фартуке с цветочками, и смотрела на меня, как на полного придурка. Папа маячил где-то за её спиной, пытался что-то промямлить, но я уже не слушал. Мне было семнадцать, и эта женщина, которую я должен был называть "Татьяной Николаевной", влезла в мою жизнь, как ржавый гвоздь в подошву кроссовка. Всё, что я хотел, — это чтобы она исчезла, вместе со своими правилами и этим её спокойным, как у робота, голосом.
Всё началось пару месяцев назад. Папа притащил её домой после очередной своей командировки. "Сын, это Таня, мы теперь будем жить вместе", — сказал он, глядя на меня с какой-то неловкой улыбкой. Я тогда только кивнул, думая, что это очередной его "проходной вариант". После развода с мамой, когда мне было двенадцать, он менял тёть как носки — одна приходила, другая уходила, и я привык их игнорировать. Но эта задержалась. Сначала я думал, ладно, перетерплю — она была тихая, сидела себе в углу, варила свои супы, не лезла ко мне с разговорами. Но потом началось: "Саша, убери в комнате", "Саша, не сиди в телефоне до ночи", "Саша, где ты был до одиннадцати?". Я терпел, скрипел зубами, но сегодня она перешла все границы — запретила мне идти на тусу с пацанами, потому что "завтра школа". Серьёзно? У меня выпускной класс, я сам знаю, что мне надо, а что нет!
— Ты мне никто! — выпалил я ей прямо в лицо, чувствуя, как кровь стучит в висках. — Это папин дом, а не твой! Хочешь командовать — вали к себе!
Она не заорала в ответ, как я ждал. Просто посмотрела на меня этими своими серыми глазами, холодно, как будто я мебель, и сказала:
— Саша, я не твоя мать, это правда. Но я тут живу, и мне не всё равно, что ты шатаешься чёрт знает где.
Папа, конечно, сразу влез: "Сын, давай без скандалов, Таня просто волнуется". Волнуется? Да мне пох! Я схватил куртку, рванул к двери и хлопнул ею ещё раз, так, что штукатурка с потолка чуть не посыпалась. Пусть знают, что я не её ручной пёсик, которого можно строить.
На улице было холодно, октябрьский ветер пробирал до костей, но я шёл вперёд, лишь бы подальше от неё. Сел на лавку у подъезда, пинал камешки и думал, как же она меня достала. Папа раньше был нормальным — мы с ним пиццу заказывали, в дотку рубились до утра, он даже не грузил меня за оценки, если я приносил тройки. А теперь он как под каблуком у этой Тани. Она влезла в наш дом со своими порядками, как будто это её территория. "Не кури дома", "убери носки", "мой посуду за собой" — каждый день что-то новое. Я не для того живу, чтобы слушать какую-то тётку, которая мне никто!
Но через пару дней я заметил, что она не такая уж простая. Вернулся как-то поздно с тренировки, голодный, злой — тренер опять орал, что я "ленивый, как бревно". Дома тишина, папа на смене, а на столе записка: "Саша, в холодильнике котлеты, разогрей, если хочешь. Таня". Открываю — котлеты, с картошкой, ещё тёплые, пахнут так, что слюни текут. Я сначала хотел выкинуть — не буду её подачками питаться! Но желудок взвыл, и я сожрал всё, чуть тарелку не вылизал. И, чёрт, это было вкусно. Так вкусно, что я аж разозлился — почему она умеет готовить лучше, чем мама?
С того дня она стала подкидывать такие "подарки". То суп оставит, то бутеры с сыром, то чай заварит и просто молча поставит на стол. Я ел, но молчал — не хотел, чтобы она думала, будто я её принял. А она и не лезла с разговорами, просто делала своё и уходила. Это бесило ещё больше — я ждал, что она начнёт ныть или воспитывать, но она как будто играла в молчанку. И я тоже молчал, только внутри всё кипело.
А потом всё взорвалось. Папа уехал в командировку, и она осталась "за главную". В тот вечер я пришёл домой после тусы — слегка на веселе, но не вдрабадан, просто расслабился с пацанами. Она ждала меня на кухне, руки скрестила, и начала:
— Саша, где ты был? Уже час ночи, я звоню — ты не берёшь!
— А тебе какое дело? — огрызнулся я, швыряя кроссы в угол. — Ты мне не мать, чтобы следить!
— Я не слежу, — отрезала она. — Но если с тобой что-то случится, мне потом твоему отцу в глаза смотреть?
— Да пошёл твой отец! — рявкнул я, и тут она впервые повысила голос:
— А ты следи за языком! Я тут живу, и мне не наплевать, вернёшься ты или нет!
Я замер. Она стояла, глаза горят, а я вдруг понял, что она не просто "папина новая". Она реально злилась, но не как училка, а как… не знаю, как человек, которому я не чужой. Я буркнул что-то вроде "отвали" и ушёл к себе, хлопнув дверью. Но спать не мог — в голове крутилось: "Зачем ей это? Почему она не сдаётся?".
А потом случилось то, что я до сих пор не могу нормально объяснить. Через пару недель я вляпался в историю. Пацаны позвали на заброшку — старую фабрику на окраине, где мы иногда тусовались. Дурачились, пили пиво, лазили по балкам. Я решил спрыгнуть с какой-то хрени повыше, поскользнулся и подвернул ногу так, что чуть не заорал. Лодыжка опухла, идти не мог, телефон сел, а пацаны свалили — "не парься, сам выберешься". Сижу в этой холодной бетонной дыре, темно, воняет плесенью, и думаю: "Ну всё, пи#&eц". И тут слышу шаги. Поднимаю глаза — Таня. С фонариком, в этой своей куртке, лицо белое, но злое. Папа с ней, но он молчит, а она сразу на меня:
— Ты хоть понимаешь, как я перепугалась? Папа весь город обзвонил, пока тебя искали!
Я хотел огрызнуться, но голос пропал. Она помогла мне встать, довела до машины, всю дорогу ругала — тихо, но жёстко: "Ты что, бессмертный? Мы полночи не спали, думали, где ты!". Я молчал, нога пульсировала, а в голове крутилось: "Почему она тут? Почему не бросила меня там?". Дома она кинула мне лёд, буркнула "приложи" и ушла. А я лежал на диване, смотрел в потолок и думал, что, может, она не такая уж гадюка.
После этого всё пошло иначе, но не сразу. Мне было больно признавать, что я, может, ошибался. Она всё ещё бесила — своими "убери за собой", "не сиди до трёх в компе", "надень куртку, холодно". Но я стал замечать мелочи. Как она молча ставит мне еду, когда я голодный. Как спрашивает, сдал ли я зачёт, но не грузит, если я отмахиваюсь. Как однажды, когда я простыл, принесла чай с мёдом и просто вышла, не сказав ни слова. Я ел её котлеты, пил её чай, но вслух ничего не говорил. Гордость душила.
Прошёл год. Мне уже восемнадцать, я поступил в технарь, живу с ними. Папа всё так же в командировках, а Таня всё так же "правит" дома. Недавно она испекла пирог — с яблоками, как я люблю, — и просто оставила на столе. Я сожрал половину, зашёл к ней на кухню и буркнул: "Вкусно, Тань". Она хмыкнула, отвернулась к плите, но я заметил, как уголок её губ дрогнул. Улыбнулась, что ли?
Мы с ней не друзья, и я не зову её мамой — у меня есть мама, где-то там, в другом городе, с которой я раз в год переписываюсь в вк. Но когда папы нет, а я сижу за компом, она заходит, ставит чай и говорит: "Не засиживайся, глаза посадишь". И я не ору в ответ. Киваю. Иногда даже пью этот чай. Может, она и не чужая совсем. А может, я просто устал её гнать. Не знаю. Пока так живём — она со своими правилами, я со своим упрямством.