***
Попробовал отыскать в городе и окрестностях брусчатку позапрошлого века, останки булыжных мостовых, остатки древних трактов. Мой старый сосед дядя Саша, коренной ржевитянин, ностальгически вздыхал по этим тёсаным и нетёсаным камням. Я их тоже помню, но чем они лучше асфальта, не понимал. И не только я. Наши мамы проклинали булыжные покрытия и старались обойти их десятой улицей, потому что каблуки застревали между камней, скользили, а то и вовсе ломались. Но дядя Саша нахваливал:
– По мостовым ходить было одно удовольствие – ни луж, ни грязи, кроме того, они красивые, напоминают шкуру леопарда или ягуара.
Но потом дядя Саша признался, почему те дороги были ему дороги. Его ржевская зажиточная бабка, происхождением чуть ли не из дворян, отстёгивала деньги на содержание мостовых, на строительство ржевского моста и на его ремонт.
– Дядь Саш, уточняю: а твоя бабушка случайно не на Большой Спасской жила?
– Да ты что?! Там же грохот стоял пушечный день и ночь!
– Откуда грохот?
– От тележных колес, от лошадиных копыт, от кованых сапог.
Вот тебе и шкура ягуара! Обманчива она, эта красота леопардовая. Не стал я ему показывать старые фотографии мостовых, где видно, что грязи на шкуре хватало.
***
И вот захотелось мне взглянуть на мостовые, точнее на то, что от них осталось. И осталось ли хоть что-то? Некогда покрытая брусчаткой Коммуна – Большая Спасская, нынче заасфальтирована намертво.
Трудно отыскать булыжный камушек и на Старом рынке. Пропала симпатичная мощёная дорожка между зданием бывшего «маштеха» и снесённым домом №24 по улице Грацинского. С Георгием Степанченко вспомнили, что спуск от банка к Старому мосту был выложен серовато-чёрным камнем, а тот участок, что заворачивал к Волге, на солнце отливал рыжим цветом, а в пасмурную погоду казался жёлтым. Брусчатку выковыряли, а потом каким только покрытием не ублажали Банковскую гору! Бесполезно, всё сползает, ничего не держится, отторгает гора всё инородное, не приемлет.
А ведь ещё старожилы говорили, будто улица Садовая была замощённая. Вот этого я не помню. На велосипеде, который мне родители подарили в конце шестидесятых, мы с друзьями гоняли уже по асфальтированной Садовой.
Можно поискать уложенные булыжником фрагменты древних трактов. Они в городской топонимике живы до сих пор – например, Торопецкий, Старицкий, Бельский и пр. На начало Старицкого тракта, слева от улицы Никиты Головни, близ Холынской дамбы, мне Володя Рыбкин указывал, когда мы курили на крыльце кафе «Метро».
– Вон там древний Старицкий тракт, – махал он рукой в сторону мостика через Холынку. Поищем.
***
Ржевский тракт – одна из самых длинных улиц Вышнего Волочка – начинается у Цнинской набережной. У одного из мостов река Цна чуть поворачивала, и бечева, которую тянули бурлаки, вгрызалась в гранитную опору. Следы до сих пор видны. Заканчивается вышневолоцкий Ржевский тракт возле Фировского лесничества.
Я однажды зашёл во двор дома лесника. Ворота были открыты, возле них стояла корова. Всё стадо прошло по тракту, а одна бурёнка остановилась. Выбежал лесник, закричал:
– Дразнишься, зараза?! Ох, когда-нибудь я Гошу отвяжу!
Лесник ругал корову. А в клетке у него жил медведь Гоша. Когда вечером стадо возвращалось по домам, все коровы у этого дома ускоряли шаг, и только самая отважная демонстративно останавливалась.
Кроме дома лесника запомнилась тюрьма для политзаключённых. В ней содержался автор строк «Замучен тяжёлой неволей» Григорий Мачтет. А в очерке Корнея Чуковского сказано, что в вышневолоцкой тюрьме познакомились поэт Иннокентий Анненский и писатель Владимир Короленко. Корней Иванович утверждал, что поэт и писатель подбадривали политзаключённых, в чехарду играли. Может быть. Но булыжника на вышневолоцком Ржевском тракте нет. И тюрьма теперь вовсе не политическая, а женская.
***
К приятелю в ржевскую деревню Домашино я часто ходил по тропинке мимо железнодорожного депо, проходил вдоль путей, сворачивал, не доходя до перрона, и, если не было составов, быстренько пересекал пять или шесть пар рельсов и оказывался на булыжном участке возле небольшого пруда. Видимо, это был дорожный тракт, ставший ненужным после строительства железной дороги.
На сей раз я пошёл вокруг, к переезду, поскольку после очередной такой злодейской вылазки был задержан блюстителем и препровождён в его комнатушку. Страж попросил назвать фамилию и место работы. Куда-то позвонил, чтобы проверить данные. И так удивился, что я его не обманул! Сказал, что первый раз встречается с таким нарушителем. Отпустил быстро, лишь слегка пожурив. С тех пор я ходил вокруг и только при поднятом вверх шлагбауме. Фрагмента мощёной дороги нынче я там не обнаружил. Пруд на месте, а тракта нет – ни одного обломка!
У Пушкина читаем: «Вообще дороги в России (благодаря пространству) хороши и были бы ещё лучше, если бы губернаторы менее об них заботились». Александр Сергеевич возмущался, зачем сдирают дёрн, заменяют его наносной землёй, превращая дороги в ящики для грязи. «Поправка дорог, одна из самых тягостных повинностей, не приносит почти никакой пользы и есть большею частью предлог к утеснению и взяткам», – народ до сих пор безоговорочно верит классику, хоть он и не был дорожным инженером.
***
Надеялся отыскать древнюю брусчатку на ржевской улице Котовского, либо на улице или проезде Добролюбова. Эти места, по аналогии с московским Замоскворечьем, мы с другом называем Захолынскоречьем. Казалось, видел я в тех местах лет десять-пятнадцать назад мощёную дорогу. Но и она куда-то запропастилась, пропала.... Да что ж за напасть такая?!
Пошёл я к тому самому кафе, где мы с Рыбкиным курили (теперь оно называется «Хуторок»). Дай, думаю, спущусь к Холынке, пройдусь по мостику... И – ура! – вот он, Старицкий тракт! Двести десять шагов по булыжнику. У Роберта Рождественского поэма такая есть. Вот куда надо туристов водить! И табличку повесить, и охранять, как местночтимую святую.
На снимках: Вышний Волочёк: следы от бурлацкой бечевы; на укладке мостовой, 1925 год; Ржев, Банковская гора; на Старом рынке; мощёная улица Большая Спасская; ржевский Старицкий тракт.
Александр Назаров.
Фото автора и из архива.