Мне было шестнадцать, когда мама впервые привела его домой. Сергей. Просто Сергей — ни отчества, ни фамилии я тогда не запомнила, потому что внутри всё кричало: "Не хочу его знать!" Я сидела на кухне, листала тикток, жевала бутер с колбасой, а мама вдруг такая, с этой своей мягкой улыбкой: "Катюш, познакомься, это Сергей". Подняла глаза — стоит мужик, лет сорока, в джинсах и какой-то нелепой клетчатой рубашке. Улыбается, будто я ему уже родная. А у меня в груди что-то сжалось, горячее и колючее, и я подумала: "Мамин новый. Опять". Сколько их уже было после папы? Я не считала, но каждый раз это было как нож в сердце — чужой человек в нашем доме.
— Привет, Катя, — говорит он, а голос у него низкий, спокойный, как будто он не замечает, что я его взглядом прожигаю. Я только кивнула, уткнулась в телефон, лишь бы не видеть его лицо. Мама засуетилась, начала чайник ставить, что-то щебетать про работу, а я чувствую — он смотрит. Не нагло, а тихо, будто пытается понять, кто я такая. Меня это бесило. "Не лезь ко мне!" — орала я внутри, но вслух молчала. Лишь бы не спросил что-нибудь тупое вроде "как дела в школе". Я бы не выдержала.
Мама ушла в ванную, и тут он вдруг выдаёт:
— Ты в тиктоке залипаешь или в инсте?
Я замерла. Челюсть чуть не упала. Это что, он реально знает, что такое тикток? Обычно мамины мужики либо молчали как рыбы, либо начинали ныть про "в наше время телефонов не было, и мы жили нормально". А этот… прям попал в точку.
— В тиктоке, — буркнула я, не поднимая глаз.
— Круто, — говорит. — Я там тоже иногда сижу, ржачные видосы попадаются.
И замолчал. А я сижу, сердце колотится, и думаю: "Ну ладно, может, не совсем отстой". Но всё равно внутри буря. Это был не просто гость. Это был "мамины отношения", а я их ненавидела всем своим существом. После папы, которого я почти не помню — он умер, когда мне было три, — мама пыталась "наладить жизнь". Но для меня каждый её новый мужик был как предательство. Как будто она стирала папу из нашей памяти.
Сергей стал приходить чаще. Сначала раз в неделю, потом по выходным, а потом и вовсе чуть ли не каждый вечер. Мама прям расцвела — готовила свои котлеты с картошкой, смеялась так громко, что стены дрожали, даже краситься начала чаще, будто ей снова двадцать. Я смотрела на это и чувствовала, как во мне всё кипит. Не на маму злость брала, а на него. Он влез в нашу маленькую двушку, в наш уютный мир, где всё было своё: утренний кофе с мамой, сериалы на диване, пицца по субботам из доставки. А теперь тут этот Сергей со своими тупыми шуточками и кружками чая, которые он вечно оставлял на столе, как будто это его кухня.
Однажды я сорвалась. Они сидели на кухне, болтали про ремонт на его даче — я в своей комнате пыталась зубрить химию, но его голос пробивался через стены. И тут он такой, громко, как будто специально: "Катюш, хочешь летом на дачу съездить? Там озеро рядом, шашлыки пожарим". Я аж подскочила. "Катюш"? Серьёзно? Это что, он мне теперь папочка? У меня внутри всё перевернулось, как будто кто-то нажал на кнопку "взрыв".
Влетела на кухню, глаза горят, голос дрожит:
— Слушай, Сергей, я не маленькая, чтобы меня Катюшей звать! И на дачу твою не поеду, у меня свои планы, ясно?!
Мама замерла, чайник в руках задрожал, начала что-то бормотать про "не груби, Катя", а я уже не могла остановиться. Он смотрит на меня спокойно, как будто я не ору, а шепчу, и говорит:
— Окей, Катя. Без проблем. Просто предложил.
Ни крика, ни упрёков. Даже обидно стало, что он не огрызнулся. Я хлопнула дверью так, что рама задребезжала, и закрылась у себя. Сидела, дышала тяжело, а в голове одно: "Он мне не отец! Он вообще никто!" У меня был папа, настоящий, хоть я и помню только его запах — что-то среднее между табаком и одеколоном. А этот… этот просто "мамин Сергей". Чужак.
Но потом начались странности, которые я не могла игнорировать. Однажды вернулась с тренировки поздно, ноги гудят, в животе пусто, как в вакууме. Дома тишина — мама на смене. На столе записка: "Катя, в холодильнике пирог с курицей, разогрей, если хочешь. Сергей". Открываю холодильник — и правда, пирог, домашний, ещё тёплый, пахнет так, что я чуть сознание не потеряла от голода. Сначала хотела выбросить — из принципа, чтобы не принимать от него ничего. Но запах… этот запах сломал меня. Съела половину, сидя в темноте, и думала: "Вкусно, зараза. Но это ничего не меняет".
Всё шло к большой ссоре, я это чувствовала кожей. И она грянула, когда мама как-то вечером, сияя, как лампочка, сказала: "Катюш, Сергей к нам переезжает". К нам. В нашу двушку, где в моей комнате шкаф еле влезает, где каждый сантиметр — это мой мир. Я взорвалась:
— Мам, ты серьёзно?! Нам и так тесно! Почему я должна делить ванную с каким-то мужиком?!
У меня голос срывался, руки тряслись, я чуть тарелку со стола не смахнула. Мама пыталась меня успокоить, лепетала что-то про "временно", про ремонт у него в квартире, про то, что он нам поможет с деньгами. Но я уже не слышала. Внутри всё горело, как будто меня предали.
— Он мне никто! — орала я, глядя то на неё, то на него. — Пусть у себя живёт, мне он тут не нужен!
Сергей сидел на диване, смотрел в пол, как будто его это не касалось. А потом тихо, почти шёпотом, сказал:
— Катя, если тебе так неудобно, я найду, где перекантоваться. Не хочу, чтобы ты из-за меня психовала.
И ушёл. Просто встал, взял куртку и вышел. Мама полночи со мной не разговаривала, только смотрела в окно, а я сидела у себя и думала: "Ну и пусть валит". Но в груди ныло, как будто я сама себя обманула. Как будто перегнула, а зачем — не знаю.
А потом маму забрали в больницу. Аппендицит, ничего страшного, но для меня это был конец света. Я сидела в коридоре, в этом холодном больничном запахе, кусала губы, чтобы не разрыдаться, и ждала, пока её прооперируют. И тут приходит он. Сергей. С пакетом еды, с термосом кофе. Сел рядом, молчит. А потом говорит, глядя куда-то в стену:
— Я маме обещал за тобой присмотреть. Она волнуется.
Я хотела огрызнуться, выплеснуть всё, что накопилось, но голос пропал. У меня слёзы на глазах, горло сдавило, а он просто сидит рядом, как скала, и молчит. Протянул мне бутерброд:
— Ешь, а то ты бледная, как мел.
Я взяла. Съела. И в тот момент что-то во мне треснуло. Впервые я не видела в нём "маминого мужика". Он был просто человеком, который не ушёл, хотя я его гнала. И я разревелась — тихо, пряча лицо в ладони, а он молчал, только руку на плечо положил. Тяжёлую, тёплую.
Когда маму выписали, он возился с ней, как с ребёнком: варил супы, таскал лекарства, шутил что-то про её "больничный гламур" — она смеялась, хоть и слабо. А я смотрела на них и понимала: он заботится. Не только о ней, но и обо мне. Даже после всех моих воплей и хлопанья дверями. И это било по мне сильнее, чем я ожидала.
С того дня всё пошло иначе. Не сразу, конечно. Я всё ещё злилась, когда он оставлял свои носки в ванной или ржал над своими дурацкими шутками так, что чай из кружки расплёскивался. Но однажды он позвал меня на кухню, сел напротив и сказал:
— Катя, я тут подумал… Может, мы с тобой в выходные пиццу закажем? Как раньше, с мамой?
Я посмотрела на него — на эти его усталые глаза, на морщины, которых раньше не замечала, — и впервые улыбнулась. Настоящей улыбкой, не натянутой.
— Ладно, Сергей. Но только с пепперони.
Он кивнул, а в глазах у него загорелось что-то тёплое, как будто я ему не просто "да" сказала, а целый мир подарила. И вот так, шаг за шагом, он перестал быть просто "маминым Сергеем". Он стал… кем-то большим. Не папой — папа у меня был один, — но кем-то, без кого наша двушка уже не та. Мы даже на его дачу съездили летом. Шашлыки там правда были огонь. Я сидела у костра, смотрела, как он с мамой смеётся, и думала: "А ведь я могла это всё прогнать".
Сейчас мне девятнадцать. Сергей всё ещё с нами, хотя его квартира давно готова. Я привыкла к нему — к его голосу, к его дурацким кружкам, к тому, как он зовёт меня Катькой, когда думает, что я не слышу. Иногда, когда мамы нет, я зову его Серёгой, а он ржёт и говорит, что я "его главная головная боль". Но я вижу, как он смотрит на меня — с какой-то тихой гордостью. И я знаю, что это не всерьёз. Потому что теперь у нас не просто двушка. У нас дом. И, чёрт возьми, это не так уж плохо.