Стихотворное. Блок 3:
Из бывшаго
А. С. Балакиреву (1)
Ни тоски, ни бессилья —
Впечатляющий перечень.
Вы не первый в России
Александр Сергеевич.
Я увижу, не скрою —
Словно отблеск поэта,
Проплывёт над Москвою
Александр Грибоедов.
Ваш удел — за горами.
Но какое нам дело?
Едет из Тегерана
Грибоедова тело.
Или, может, Вам легче
Отстреляться — как странно —
На снегу Чёрной речки,
Как второй Александр?
Тридцать семь. А за ними —
Суетливость и малость.
Половину прожили,
Половина осталась (2).
Разве лучше, как Шкловский,
Доживать дней остаток (3),
Выпадая из жизни
В мемуарный осадок?
Не сойти бы с ума Вам,
Отряхая усталость.
Вам осталось так мало.
Вам так мало осталось.
1978
___________
1 Нижеследующие шутливые оды, посвящённые моим институтским товарищам — Сергею Павловичу Аксёнову и Александру Сергеевичу Балакиреву — были написаны в том выспренне пародийном, псевдо-мемуарном ключе, которому мы тогда отдавали предпочтение. Конечно, это была игра, не больше.
Шутливые же комментарии к этим одам были сочинены мною в почти столь же далёком 1997 году — специально для книжки «Несостоявшийся визит», увидевшей свет ещё десять лет спустя (М.: Молодая гвардия, 2006).
2 Стихотворение было написано, когда мне, равно как и Балакиреву, исполнилось (страшно подумать) 18 с половиной лет. Ныне, переваливши как раз через роковую отметку 37 (напомню, что комментарий писался в 1997 году. — А. К.), я, разумеется, уже не могу разделять былого юношеского максимализма.
3 Увлечение творчеством писателя и мемуариста Виктора Шкловского было характерно для нас в то время. Возникло оно не без влияния Сергея Павловича Аксёнова, большого интеллектуала и к тому же любителя мемуаров. И здесь также очевиден юношеский максимализм. На мой сегодняшний взгляд, разумеется, «лучше» как раз «как Шкловский» — «доживать дней остаток». (Что мы, собственно говоря, и делаем с переменным успехом. — А. К.)
Декабрь 1997 г. (с уточнениями от 2024-го)
---------------------------------
Благодушествующая ода
А. С. Балакиреву
Примите заверения в совершеннейшем почтении, и протчее.
В день такой, иных зауряднее и обыкновеннее (1),
Я Вас, Александр Сергеевич, если хотите, попотчую
На редкость замечательным стихотворением.
Сегодня я обращаюсь к Вам, как поэт к поэту.
(Вы ж знаете, Шура, как я люблю Вас.
Вы, вероятно, один из немногих, мною любимых в этаком,
Как бы сказать, ублюдстве.)
Вся наша жизнь — единая эпитафия
Нашим успехам, стремлениям тленным.
Знаете, мне иногда хочется Вашу увеличенную фотографию
В знак признательности повесить у себя на стену.
И тогда по утрам, сонный и мудрый,
Я бы Вам говорил, глаза продрав:
«Александр Сергеевич, доброе утро!»
И был бы по-своему совершенно прав.
А когда б Вы умерли, утомясь от безделья,
Сражённый радикулитом, ревматизмом, одышкой (2),
Я бы к Вашей могиле приходил не реже, чем раз в неделю,
С большим букетом гладиолусов под мышкой.
И в своём дневнике я бы черканул для разных невежд и неучей,
Чтоб прославить Вас, раз уж у самого не хватает силы,
Что был-де такой среди Александров Сергеичей,
Тоже — гордость России.
И, глядишь, годков этак через несколько
С лёгкой руки какого-нибудь доцента-пройдохи,
Попала б и Ваша фамилия в литературные вестники
Под рубрикой «Поэты Его эпохи».
…Но Вы уж простите за наплыв чувств
В день такой, иных зауряднее и обыкновеннее.
Впрочем, как Вы, вероятно, догадываетесь, я шучу.
Просто у меня сегодня на редкость благодушествующее настроение.
Конец 1970-х
_____________
1 Стихотворение было написано 1 сентября 1979 (или, может быть, 1980-го?) года, в первый день занятий, на лекции проф. А. Н. Хейфеца, читавшего у нас курс новой и новейшей истории Востока. Как сейчас помню, когда ода была уже закончена и я, расчувствовавшись, стал читать её Балакиреву и другим своим товарищам, оказавшимся поблизости, проф. Хейфец попросту выгнал меня вон из аудитории.
2 Здесь я, конечно, чересчур разошёлся. Очевидная бестактность, извинительная для юноши (каким я был тогда), но нелепая в устах зрелого человека. Смиренно прошу прощения у Александра Сергеевича. Дай Бог ему здоровья, долгих лет жизни и плодотворной работы на благо просвещенного человечества!
Декабрь 1997 г.
---------------------------
С. П. Аксёнову
В сумерках быта, тупого и сонного,
Сквозь мишуру мироздания алчного:
— Здравствуйте, — чуть помолчав, — Аксёнов.
Еще помолчав:
— Сергей Палыч!
Вас ли прошедшее зверем гложет?
Вам ли на мир не взирать радужно?
А я вспоминаю одно и то же —
Помните: набережная...
Злая банкетного зала (1) власть
Сердце свербит без утайки.
Как бы хотел я сейчас попасть
В омут тогдашней «Чайки» (2).
Помните: крики Перевезенцева,
Тело, мочой пропахшее (3),
И Ваше непереходяще ценное:
«Мяхше, прошу Вас, мяхше» (4).
…Ах, мне уже не до шутки.
С памятью что ли не ладится?
Но чувствую — носом, желудком —
Блинчики «Шоколадницы».
Всё б это к чёртовой матери!
Помните: нежным и сытым
Вы уводили Балакирева
Под руки с Леонидом.
Здесь, в этой массе безликой,
Он, Александр, поэт,
Родил вдруг своё великое:
«Здорово, дед!» (5)
Ах, эти деды-швейцары…
Вам ли не знать их лица
У Снохача, у Яра (6) —
Матершинники, ассирийцы…
…И вновь прерывается ткани нить.
Злую тоску затая,
Это ж, узнали? На струнах памяти:
«Ах, Верея, Верея» (7).
Помните ль быт пионерского лагеря,
Товарищ Кульгузкин (8), трубка, кисет?
И огромный живот всё того же Балакирева,
Переваривающего обед (9).
Помнится мне или только почудилось:
В этом бреду, словно Божеский лик,
Ты, насквозь пропахший пачулями (10),
Учишь лезгинский язык (11)…
Будем ли живы, Господь, спаси,
В этой пучине быстрой
С Вами пройтиться бы по Руси —
Рязань, Верея, Истра (12)…
Палка в руках, в очах блеск,
В груди немыслимый жар.
Вы — единственный, сам себе
Величественнейший мемуар (13).
Многих великих и малых близ,
Куда Вам такому деться?
Вы, вероятно, последний из
Российской интеллигенции (14).
И в сумерках быта, тупого и сонного,
И в мироздании, пошлом и малом,
Будьте здоровы, товарищ Аксёнов,
И человеком, и мемуаром (15).
1980 г.
___________
1 Где находилась эта третьесортная столовая, которую Аксёнов почему-то прозвал «банкетным залом», я уже и не помню. Кажется, действительно, где-то на набережной, в районе станции метро «Парк культуры», недалеко от любимого нами бассейна «Чайка». Да и посещали-то её мы всего один или два раза — а вот поди ж ты, отчего-то запала в память.
2 Все мы, включая Балакирева, Аксёнова, Черникова, Перевезенцева, Артёмова, Лисуна, Минасяна и многих других, посещали в то время занятия по физической культуре в бассейне «Чайка» (впоследствии одном из самых престижных бассейнов Москвы), в составе т. н. спецмедгруппы, объединявшей лиц с ослабленным здоровьем. Цветущий вид большинства членов нашей спецмедгруппы неизменно вводил в заблуждение как преподавателей физического воспитания, так и наших коллег, занимавшихся в основной группе. Однако факт оставался фактом, и мы дружно отстаивали свои права на спокойное и необременительное оздоровительное плавание два раза в неделю. Творческая жизнь в спецмедгруппе постоянно била ключом. Помнится, одно время мы даже затеяли издание собственного печатного органа под громким названием «Инвалид». Я уже было придумал для него эпиграф:
Пой, восторженный пиит!
Всю тоску твою рассеет
Достославный «Инвалид»
Поэтической Рассеи.
Однако по необъяснимым причинам ни один номер этого издания так и не увидел свет.
3 В своё время к этим строчкам лично С. П. Аксёновым было сделано особое, весьма язвительное примечание. «Не знаю, как насчёт Карпова или Перевезенцева, — иронизировал он, — но, например, мы с Балакиревым перед тем, как войти в воду, непременно принимали душ и тщательно мылились мылом, так что означенный запах от наших тел исходить не мог» (цитирую по памяти). Но, мне кажется, и без того ясно, что это лишь поэтическая вольность, так сказать, шутка. (Хотя скажем прямо, что тогдашнее санитарное состояние большинства московских бассейнов делало эту шутку отчасти похожей на правду.)
4 Вероятно, я плескался в бассейне с несколько излишними шумом и ретивостью, что не могло не вызывать постоянного неудовольствия со стороны Аксёнова и Балакирева, питавших склонность к спокойному и размеренному покачиванию в уютных водах «Чайки». «Мяхше, мяхше», — не раз урезонивал меня Аксёнов, нарочито неправильно выговаривая это слово (при этом он пытался подражать не то Аркадию Райкину, не то нашей руководительнице — незабвенной Майе Филипповне Атабековой) — но, конечно, всё тщетно.
5 Нельзя сказать, чтобы я так уж часто посещал знаменитое московское кафе, что располагалось близ станции метро «Октябрьская». Но зато его очень любил Александр Сергеевич Балакирев, захаживавший сюда то с Аксёновым, то с Леонидом Чупеевым (ныне, увы, покойным). Обычно заказывали куриного бульона, блинчиков с шоколадным соусом, других блинчиков, с творогом, третьих, ещё с чем-то, и по две чашки горячего шоколада. Иной раз Александр Сергеевич так наедался, что приходилось выводить его из «Шоколадницы» под белы ручки, можно сказать, силком.
А однажды, когда Аксёнов с Балакиревым в очередной раз заявились в «Шоколадницу, откушать им так и не удалось. Что поделаешь: очередь, и немалая! Как давние завсегдатаи они сунулись было к знакомому швейцару (очень похожему, по словам Аксёнова, на ассирийца). А тот ни в какую:
— Дескать, нету мест, и не просите!
Тогда-то Балакирев и сочинил про швейцара экспромт в стихах:
— Здорово, дед!
— Здорово! Мест нет!
Внешне стишок, может быть, и неказистый. Но зато драматизм ситуации он передал с исключительной точностью!
6 Блинчиковая (или пирожковая) «У Яра» находилась, кажется, где-то в районе улицы Кузнецкий мост; где именно, я уже позабыл. Зато отлично помню чебуречную «У Снохача», или «Снохачёвку», — на улице Богдана Хмельницкого (бывшей и нынешней Маросейке). Мы посещали её регулярно, поскольку она располагалась очень удобно по дороге в Историческую библиотеку. Откуда взялось название «Снохачёвка» и называл ли её так кто-нибудь кроме нас, точно не знаю. По рассказам Аксёнова, когда-то в этой чебуречной, в «третьем зале», гулял некий уголовник Снохач, но мы его уже не застали. При нас в «третьем зале» находился буфет, в котором иногда торговали пивом, но вскоре закрыли и его. Из меню куда-то исчезли прославленные Аксёновым купаты, которые так ловко готовил чебуречник Саша. Нам ещё удалось насладиться лицезрением настенной живописи, покрывавшей своды «первого» и «второго» залов «Снохачёвки», с какими-то женщинами, лошадьми и прочим великолепием колхозной жизни, но затем и росписи скрылись под скучной и не радующей глаз побелкой. От былых времён остались лишь матершинник-швейцар, которого очень любил Сергей Павлович, да неизменные чебуреки.
В «Снохачёвку» я не ходил уже много лет. Вроде бы недосуг, да и, признаться, не тянет. И чебуреки я уже давно разлюбил, отдав предпочтение более скромному диетическому питанию, да и вряд ли что-нибудь напомнит там сейчас о прошлом. Только расстроюсь — и всё.
7 Недалеко от удивительного русского города Верея, близ славной деревни Симбухово, в бывшем пионерском лагере, название которого я позабыл (кажется, «Ёлочка»), в сентябре-октябре 1979 года мы провели месяц на «картошке». Этот месяц с удовольствием вспоминаю и ныне.
…Погляжу в окно — и снова
Сам себя я узнаю
У деревни Симбухово
По дороге в Верею.
Подробнее о «быте пионерского лагеря» см. в книге «Несостоявшийся визит».
8 Боюсь ошибиться в написании фамилии. Александр Кульгузкин учился на педагогическом факультете нашего института и был большим энтузиастом своего дела. Помню, он, вместе со своим товарищем Александром Княгининым, уговаривал нас отправиться в этнографическую экспедицию — собирать игры и забавы разных народов нашей необъятной тогда Родины. Мы с Игорем Васильевичем Черниковым однажды даже приехали к ним в Лесной городок, недалеко от Москвы, однако в экспедицию так и не записались. А жаль.
9 Надо сказать, что самому Александру Сергеевичу строчки эти активно не нравились. Однажды, когда Аксёнов в его присутствии начал читать оду, Балакирев попытался даже остановить его. «В самом деле, — укоризненно заметил он, — ведь я съедал обеда вдвое меньше, чем, например, Аксёнов, Карпов или Перевезенцев!» (Вместе взятые, добавил бы я в скобках.) Что ж, некая поэтическая вольность, возможно, присутствует и здесь.
10 Словечко «пачули» ввёл в наш лексикон тот же Аксёнов. «Ну, пачулями запахло», — говаривал он обыкновенно на манер небезызвестного чеховского персонажа, входя в палату, где отдыхали восемь или десять здоровенных мужиков, наевшихся до отвала здоровой (хотя и несколько грубоватой) пищи, и где сушилось столько же пар кирзовых сапог и полагающихся к ним портянок.
Отмечу также, что относительно сравнения Сергея Павловича (при всём моём к нему уважении) с «Божеским ликом» я, пожалуй, несколько переусердствовал.
11 Сергей Павлович Аксёнов брал тогда уроки лезгинского языка у одной очаровательной девушки-горянки по имени Сóфа. Впрочем, успехи его во всех отношениях оказались более чем скромными. (Не так давно мы разговаривали с Аксёновым как раз об этих памятных ему строчках. «Эх, чёрт меня возьми! — сетовал Сергей Павлович. — Как назло ни одного слова по-лезгински не помню!»)
12 В славный город Истру мы ездили нашим историческим кружком во главе с проф. Аполлоном Григорьевичем Кузьминым в 1979 году. О поездке же в Рязань подробно рассказано в книге «Несостоявшийся визит».
13 Любовь Сергея Павловича Аксёнова к мемуарам была общеизвестной. Он увлекался Шкловским, Валентином Катаевым («Алмазный мой венец») и пр. Мне это казалось лишь забавным, не более. Подобно путнику, радостно карабкающемуся по затейливым тропинкам славы и читательского благорасположения, я и не подозревал тогда, сколь скоро доведётся и мне спуститься в ту унылую и скучную долину, что именуется мемуаристикой.
14 Пожалуй, опять некоторое преувеличение.
15 А вот здесь никакого преувеличения нет. И сейчас, как и прежде, я с радостью могу пожелать доброго здоровья и Сергею Павловичу Аксёнову, и Александру Сергеевичу Балакиреву, и всем, всем названным и неназванным героям этих воспоминаний.
Декабрь 1997 г. (с уточнениями от 2024-го)
-----------------------------
Из «Воспоминаний о Грузии»
1. Сучья песнь (1)
«Увы, но мы только сучья
на вечно зелёном древе жизни».
Из бывшаго
Серой промозглостью, сыростью утренней
Душу щипало, хватая за сердце нас.
День начинался, хмурый и муторный,
Бритым затылком Перевезенцева.
День начинался в крике и в сутолке,
В чёрном похмелье — только держись!
Мы просыпались, ублюдки и суки:
Сучьей палате — сучья жизнь!
В вечном ознобе, в поносе жестоком
Глотка хрипела, не в силах дышать.
Тело и мозг электрическим током
Било единственной мыслью — бежать.
Сквозь распорядок, тупой и убогий,
Сквозь океан лицемерья и зла
Отблеск Военно-Грузинской дороги
Застил залитые чачей глаза.
Всю эту жизнь в обнажённом позорище,
В вечном страхе тюрьмы и сумы
Тифозным бараком и лепрозорием
В себе самих протаскали мы.
Было: дни беспощадней, чем ночи,
Ржавый Батум да продажный Тифлис (2).
Выли по-волчьи, ублюдки и сволочи,
Сучьей палате — сучья жизнь!
1981
________________________
1 Всё это стихотворение, включая название, главный посыл относительно «Сучьей палаты» и «сучьей жизни», сентенции про побег и «отблеск Военно-Грузинской дороги», является достаточно точным, но, конечно же, шутливым комментарием к столь же шутливым «Воспоминаниям о Грузии», повествующим о нашей работе вчетвером (я, Черников, Перевезенцев и Минасян) в качестве студентов-воспитателей в школьном трудовом лагере в грузинском селении Тэржола летом 1981 года. (Или, что, пожалуй, точнее, «Воспоминания о Грузии» являются развёрнутым комментарием к данному шутливому стихотворению.) Сами же «Воспоминания…» были опубликованы в книжке «Несостоявшийся визит» (М.: Молодая гвардия, 2006), а затем переизданы в книжке «Мемуарный осадок» (М.: Квадрига, 2024).
2 В Батуми мы ездили на экскурсию, а в Тбилиси прожили несколько дней и именно оттуда возвращались поездом в Москву. Почему портовый город назван «ржавым», понятно. А вот определение «продажный» к Тбилиси, конечно же, не подходит, так что смиренно прошу у всех, и прежде всего у жителей этого славного города, прощение. Но так уж получилось, что нас тогда дважды подряд обсчитали: первый раз, по-моему, на рынке, второй — в какой-то аптеке. Вот я в сердцах и не сдержался.
-------------------------------
2. Надпись на память на карте Тбилиси (1)
Т. К.
Таня,
ты просила меня написать тебе что-то.
Это что-то пишу на бесцветной я карте Тбилиси,
Уходящего в вечность корнями, немыслимого городка.
Это что-то в затасканной выси
Не стихов, а рифмованной прозы,
Не сходило — сидело садящей, щемящей занозой,
И ты знаешь, смешно — но
опускается дальше рука.
Таня,
вряд ли строф этих смысл, убогий и в общем-то пошлый,
Будет понят. И вряд ли у строф этих вовсе есть смысл,
а не только настрой.
Ты просила меня черкануть тебе строчку, не больше.
Я ж, дурак, разразился нудной, пустой болтовнёй.
Но не буду, не буду.
Тем более, Таня, ты знаешь,
Это что-то я вроде, с грехом пополам, написал.
И к тому же успел. Погляди: из окна уж мигает
Кривоватой ухмылкой уродливый Курский вокзал.
1981,
поезд «Тбилиси — Москва»
_____________
1 Когда мы возвращались на поезде домой, девочки-школьницы, как это почти всегда бывает с девочками-школьницами, стали ходить по вагону с разными альбомчиками, открыточками и тому подобными вещицами и просили всех написать им что-нибудь на память. Одна подошла ко мне с картой Тбилиси, на которой все расписывались — кто с пожеланиями, кто просто так. Вот я и задумался, что бы такое написать. И даже успел сочинить, но — слишком поздно, когда поезд уже подходил к вокзалу. Так что всё в стишке этом почти точно соответствует действительности.
-----------------------