Стихотворное. Блок 2:
Из студенческого
Эти и нижеследующие тексты я помещаю не столько для других, сколько для себя — чтобы они были здесь зафиксированы. Большей частью они уже изданы, но не всегда точно. Здесь же они будут присутствовать в последней по времени редакции.
На лекции
Надежде Фёдоровне
Мурыгиной
(1917—1982)
Я сидел на лекции, слушая Мурыгину,
И жевал задумчиво с сыром бутерброд.
Думал про искусство я, думал про религию
И про то, что очередь, наверно, в гардероб.
И ещё подумал я, что скоро вот стипендия.
Сразу стал приятен, заманчив белый свет.
Пожалел Мурыгину я: вот, какая бедная —
У неё, наверное, бутерброда нет.
Вот сижу на лекции. «Советский спорт» в кармане.
Почитаю сразу же, окончив бутерброд.
Жалко, что Мурыгина слишком долго тянет,
Да ничего, привык уж; ладно, хоть не врёт.
Посмотрел направо я, посмотрел налево я:
Серж, как лошадь, трудится — стихи кому-то шлёт,
Кто-то спит усталый, а сзади оживление:
Это Паша вспомнил гусарский анекдот.
Впереди Галина делает английский.
Оля что-то вяжет. Может, мне носки?
Кто рисует рожицы кузьминских иллирийцев,
Ну а кто-то просто ошалел с тоски.
Бутерброд мой кончился. Больше не предвидится.
Взялся за газетку я — надо почитать.
Вот такими лекции нам отсюда видятся…
А «Спартак»… Придурки! Свердловску проиграть!!!
1977
-------------------------
***
Аполлону Григорьевичу
Кузьмину
(1928—2004)
Выскочил из хаты Рюрик,
Ошалев, заголосил:
«Кто же я, норман иль русич?
Или вовсе славянин?
Или кельт я? Братцы, дожил...
А норманов вовсе нет?
Или, может быть, о Боже,
Я неведомый венед?
Мол, язык славянский знаем...»
Замолчал, качнулся вдруг
И безумными глазами
Тупо посмотрел вокруг...
…Тихо на Балтийском море.
Редкий крик — и тишина.
То кричат варяги с горя,
Начитавшись Кузьмина.
1978
---------------------------------
***
Павлу Александровичу
Шорину
(1941—2006)
Пал Саныч с скучающим видом
За кафедрой томно стоит.
И голосом, как из Аида,
Вещает он мысли свои.
О, дивные, чудные мысли.
И голос, глухой, как набат…
Пал Саныч вещает уныло.
Уныло студенты сидят.
И чувствую: сон подступает,
И чувствую: скоро засну…
Пал Саныч чего-то вещает,
Но что, я уже не пойму…
Хр-р… хр-р-р…
1977
---------------------------
Юрьевская грамота
Владимиру Борисовичу
Кобрину
(1930—1990)
«Се язъ Мьстиславъ, Володимирь сынъ, держа Русьску землю въ свое княжение...»
Грамота князя Мстислава Владимировича Новгородскому Юрьеву монастырю.
Занятия по палеографии, 1-й курс.
«Се яз, М... Мстислав...» А что же дальше?
К чему Мстислав? Зачем «се яз»?
Я одурел от этой каши —
Устав ли, скоропись ли, вязь?
В глазах рябит, мутнеет разум.
Нет, надо заново начать.
«Се яз, Мстислав!» — читаю сразу,
А дальше мучаюсь опять.
Кто выдумал всё это, Боже!
Пусть разбирается один.
«Се яз, Мстислав», а дальше что же?
И чей же, наконец, он сын?!
1978
-----------------------------
***
На семинаре по истории Древнего мира
Ни Гая Гракха, ни Аппиана.
Сижу усталый, немного пьяный.
«Мол, в Древнем Риме, мол, в Древнем Риме…»
А мне плевать! А чёрт бы с ними!
Кругом проблемы, кругом реформы.
А я сижу — так, для проформы.
Сижу, как мебель, сижу для вида.
Вам не обидно? Мне не обидно.
А там плебеи, а там Тиберий.
А мне-то что? Я в них не верю.
Я здесь случайно. Мне нету дела.
Мне надоело. Всё надоело.
Что мне трибуны, что демагоги?
Нам с ними как-то не по дороге.
И на прощанье киваю спьяну
И Гаю Гракху, и Аппиану.
Конец 1970-х
-------------------
Душа алкоголика
Когда под забором, в зловонной луже
Дождусь я покоя, желанного, близкого,
Мне кажется, будто я слушаю
Божественный «Полонез» Огинского.
И хочется людям сказать: «Послушайте!
В душе я поэт, наплевать, что пьян.
Мне хочется петь, мне не хочется в луже…»
А вместо слов хрюкаю, как свинья.
И хочется верить, и верить не во что,
И хочется плакать, и чувства легки.
И спьяну обнявши какую-то девушку,
Стал ей читать свои собственные стихи.
…Били меня, били в голову, в ухо, в спину…
Никто не хотел почему-то слушать.
И вот увезли, погрузив в машину
Со скромным названием «Спецмедслужба».
Людей стало много: ни дать, ни взять.
Людей стало много — смотрите, сколько.
Но почему-то никто не желает понять
Душу мою, алкоголика.
1977
-------------------------------
О княгине Ирине-Кунигунде, супруге князя Ярополка Изяславича
«… Ярополк же, оставив матерь свою и дружину Лучьске, бежа в Ляхы. Володимеру же пришедшю Лучьску… а матерь Ярополчю, и жену его… приведе Кыеву, и именье взем его»
«Повесть временных лет», под 1085 годом
Другой скривится: что, мол, толку?
А толку вроде в самый раз.
Была жена у Ярополка
И звал её Ириной князь.
А жизнь такая — не волынься.
Кругом разброд, и Боже мой.
Так во Владимире-Волынском
Жил князь с красавицей женой.
Им жить бы и не ведать страха,
Да то-то князю невдомёк.
И вот однажды с Мономахом
Затеял ссору Ярополк.
С чего, казалось, им браниться?
Но не сдержался, осердясь,
И через польскую границу
Переметнулся храбрый князь.
А что Ирина? Выбор трудный.
Кипит, кипит младая кровь.
Бежать? Да с ней ещё Гертруда,
Её дражайшая свекровь…
И вот сидят, и вот трясутся,
А в сердце страх, а в сердце страх.
И в пограничном граде Луцке
Нагнал их грозный Мономах.
…Сидишь ты, бедная, в светёлке,
Сидишь, уткнувшись взглядом в пол.
Была когда-то с Ярополком.
А где теперь твой Ярополк?
А помнишь раньше: князь любезный
Повсюду брал тебя с собой.
Пленялись Краков или Гнезно
Его красавицей женой.
Ах, этот Запад, этот Запад…
Ну как такое позабыть?
Ты помнишь, даже римский папа
Тебя пытался соблазнить.
…И вот ты здесь, и всё постыло,
Сидишь, скатёрку теребя…
Ах, Ира, Ира, что ж ты, Ира.
Вот так вот любит князь тебя…
Конец 1970-х
------------------
***
…Сбирались от иных
Окрестных земль и стран
На сборища седых
Мельхиседекиан.
И души язвил смех,
И огнен океан
Пылал в очах у тех
Мельхиседекиан.
Конец 1970-х
--------------------------
***
Тихонюкам
Счастливые, — они гуляют! —
Когда, едва до вас дошед,
Вас пригласить на чашку чая
Явился горестный поэт.
Но вот несчастье! Видят боги:
Здесь не нашедши вас ничуть,
Я, волоча хромые ноги,
Отправился в обратный путь.
И хоть судьба моя такая,
На вас обиды всё же нет.
И вас зовёт на чашку чая
А. Карпов — доблестный поэт!
Начало 1980-х
-----------------------
Стенька Разин и некоторые вопросы марксистской историографии крестьянских войн
Почесался Стенька Разин
И взглянул на потолок:
Ну и жизня, эхма, рази ж
Позабавиться чуток.
Ба, глядит он: по-над Волгой,
По-над Волгой по реке
Впрямь плывёт в какой-то лодке
Лысый дядька в пиджаке.
На такое дело глядя,
Стал Степан суров и крут:
«Эй, чего гуляешь, дядя?
Кто таков и как зовут?»
Мужичок заметил вроде,
Почесался в голове:
«Мол, зовут меня Мавродин,
А по имени — В. В.
Знают все меня, наверно,
Ведь недаром и не вдруг
Я давно почти что в членах
Академии наук».
Тут мужик задёргал глазом,
Зашатался, хоть не пьян:
«Вы уж не Степан ли Разин,
Вождь казаков и крестьян?
Вы? Ну что, не диво разве?
Это чудо… Я не ждал…
Я про вас, товарищ Разин,
Много всякого писал.
Да уж, это было дело...
Но я очень даже рад.
Я ведь сам, признаюсь смело,
Старый добрый демократ.
Знаю: в пламени баталий
Вам виднелася заря…
Вы ведь классиков читали?
Нет? Ну это очень зря!
Не гляди ты на Европу!
Там не то наговорят.
А твоя опора, Стёпа, —
Городской пролетарьят.
Как сплотимся мы теснее
На крестьянскую войну,
Так мы сложим из Рассеи
Распрекрасную страну…»
За графином потянулся,
Не нашед его, вздохнул:
«К топору, ребята, ну-кось,
Все скорее на войну!»
Разин посмотрел сподлобья:
«Ты мне вот про что ответь:
Что такое за Европа?
И чего на ней глядеть?»
«Да не в этом дело, шельма!
Ты пойми: и так, и так
Буржуазных отношений
Прогрессивен нам этап!»
Тут Степан зевнул от скуки,
И, перекрестивши рот,
Он сказал кому-то: «Ну-кось,
Ты пусти его в расход!».
И опять прилёг на лавку,
И заснул, хоть сам не рад…
Так окончил путь свой славный
Старый добрый демократ.
Конец 1970-х
--------------------------
Юбилей
Александре Андреевне
Кирилловой
(1904—1984)
Юбилей. В меру грустно, наверное…
И Вам 75. Уже?!
Это ж вздор, Александра Андреевна,
Вы ж моложе всех нас в душе.
Вы за кафедрой. В каждом слове,
В каждом жесте будто сплелись
Старый Лондон, средневековье,
Замки, рыцари, короли…
Тайлер. Тауэр. Реформация.
Будто чувствуем каждый шаг.
И звучат голоса ордонансов
По-кирилловски в наших ушах.
Александра Андревна, учтите:
Вы учёный. Но, видит Бог,
Вы учёный и Вы — учитель,
Вы историк и — педагог.
Март… И в пику унынью стылому —
Солнце, лужи, изломанный лёд…
Александра Андревна Кириллова
Вновь за кафедрой. Жизнь идёт.
1979
-------------------
Рязань
На деревьях иней
Синими глазами
Нету и в помине
Города Рязани
Чёрные большие
Высятся дома
Что-то мы решили
Посходив с ума
Под ногами мёрзло
Ёжится земля
Словно отголосок
Древнего кремля
Силуэты храмов
Губы сведены
Утащи на память
Сколок тишины
1978
---------------------------
***
А ветры чёрные скосили
Пустые мёрзлые поля,
Поля растерзанной России,
Забывшей веру и царя.
В бреду об берег шаткий бьётся,
Как стервенелая река,
Россия Ленина и Троцкого,
Россия тюрем и ЧК.
В твоих глазах — немая жалость,
И нет ни воли, ни ума.
Кругом разброд, кругом пожары
И сумасшедшие дома.
Слова твои шептали губы
В полубредовых наших снах
На рынках чёрного Стамбула
Или в харбинских кабаках.
Поверь, что время не уснуло,
Придёт ещё твоя пора.
Кровавой проволкой стянуло,
Тебя, Россия, не вчера.
И клеветой, и лицемерием
Дарила ты сынов своих,
Россия Сталина и Берия,
Россия разных после них…
А ветры чёрные скосили
Пустые мёрзлые поля,
Поля растерзанной России,
Забывшей веру и царя.
В бреду об берег шаткий бьётся,
Как стервенелая река,
Россия Ленина и Троцкого,
Россия тюрем и ЧК.
1979
-------------------------
Школа каратэ
Как будто страшный бред.
Пустая злость в руке.
Как блок «диданбарэ»
Или «агаукэ».
И, закатив глаза,
В блаженстве дикарей
Выкрикиваешь в зал
Своё «сэнпайя рэй!».
Звучит команда: «Бей!».
Глухой удар. В него.
От ужаса белей
Любого кимоно.
С жестокостью машин —
На что тебе года? —
Просчитываешь жизнь,
Сплошную, как удар.
Ещё удар. В меня.
Безудержно и зло.
Вам это не понять.
Вам крупно повезло.
1980
-------------------------
Круг чтения
На семинаре по истории зарубежной литературы
…Читал Руссо, читал Вольтера,
Шатобриана, Д’Аламбера.
Читал порою Вальтер Скотта,
Мабли, Монтеня, Дидерота.
(И книгу «Робинзон Крузоэ» —
Творенье славного Дефоэ.)
Но вместо сумрачного Бейля
Читал новейшаго Карлейля…
Конец 1970-х — начало 1980-х
---------------------------------
Армейские басни
1.
Один молоденький корнет
Взял в руки новенький лорнет.
Но, посмотрев себя вокруг,
Он уронил лорнет из рук.
Мораль сей басни — проще нету:
Имей, мой друг, шнурок к лорнету.
2.
Другой молоденький корнет
Взял в руки новенький кларнет.
Сыграв сюиту на кларнете,
Он утопил его… в клозете.
Мораль ясна, как нота «си»:
В клозет кларнетов не носи!
3.
Один прожорливый гусар
Задумал съездить на базар.
В приступе голода жестоком
Он обожрался артишоком.
Мораль сию прими на веру:
Ешь артишок. Но зная меру.
4.
Один молоденький поручик
Наделал где-то много кучек,
За что был послан командиром
Их оттирать своим мундиром.
Мораль поймёт любой поручик:
Получше знай места для кучек.
5.
Один задумчивый полковник
Съел по оплошности половник,
Который с тщанием немалым
Был извлечен медперсоналом.
Мораль: не ешь чего попало,
Коль рядом нет медперсонала.
Конец 1970-х — начало 1980-х
---------------------------------
Прощание с МГПИ
Удачи, доброго пути
Сулит ли нам дорога?
За то, что будет впереди,
Нас не судите строго.
Кому взойти, кому уйти,
Не знаем мы, ей Богу.
За то, что будет впереди,
Нас не судите строго.
А будет просто зыбкой ночь
И день чудным немного.
И мы шагнём с улыбкой прочь.
Нас не судите строго.
Не так-то просто превозмочь
Все прелести порога.
Ну а за то, что будет ночь
Нас не судите строго.
И пусть сомненья, пусть тоска,
Мы улучим минуту
Взмахнуть рукой издалека
Родному институту (1).
Декан, дотошный наш судья,
Пусть нас не судит строго.
Что делать, такова судьба
Любого педагога.
1981
1. Имеется, так сказать, "школьный вариант" последних строк этой песенки:
...И пусть сомненья, пусть тоска,
Мы не сумеем что ли
Взмахнуть рукой издалека
Родимой нашей школе.
Учитель, вечный наш судья,
Пусть нас не судит строго.... (и т.д.)
--------------------------------
***
Вот так и проходят, уходят куда-то года.
А зал всё такой же — огромен, отзывчив и гулок.
И плюнь на гаданья, Бог знает, Бог знает, когда
Вас встретит асфальтом своим Хользунов переулок.
И пройдено всё, и теперь вы вздохнёте устало:
Ну вот и окончен, ну вот и окончен маршрут.
Последней улыбкою вас одарит Эрнст Михалыч,
Товарищ Синичкин в последний проводит вас путь.
И будет гудок паровозный тиранить упрямо —
Объятья, и слёзы, и вздохи, и смех до поры.
И где-то приснится вам, может, экзамен у Яма,
Экзамен у Яма иль, скажем, зачёт у Горы.
И всё, что пришлось,
что сошлось, что сбылось, что осталось,
Вам вспомнится в хмурые, злые, усталые дни.
А что до Кентавров, так что же возьмёшь с них, с Кентавров?
А ну их к Аллаху, на то и Кентавры они.
...Вот так и проходят, уходят куда-то года.
А зал всё такой же — огромен, отзывчив и гулок.
И плюнь на гаданья, Бог знает, Бог знает, когда
Вас встретит асфальтом своим Хользунов переулок.
1980—1981
----------------