КОТЛЯРОВ ВЛАДИМИР ВЛАДИМИРОВИЧ.
ОЧЕРКИ О СССР.
Учебный материал.
В. В. Котляров
Очерки
«Мои воспоминания»
Детство
Немцы перерезали дорогу на Мгу, и поезд, в который меня посадили вместе с детским садом, был возвращен в Ленинград. Поскольку отец ушёл летом 41 года на фронт и пропал без вести, а маму направили на строительство оборонительных сооружений, то меня приняли в круглосуточный детский сад, или как раньше его называли очаг, находившийся в конце улицы Некрасова напротив Прудков. Прудки были местом наших прогулок. Во время войны я оказался в составе детского танцевального ансамбля и у меня был сольный номер – гопак, который я исполнял, одетый в галифе, гимнастёрку и в русских сапогах. С этим номером мне довелось выступать перед ранеными в госпитале на Суворовском проспекте. В этом же здании, в котором после войны уже размещалось 5 Отделение автоматики ЦНИИ им.акад.А.Н.Крылова, я приступил к работе после окончания Кораблестроительного института. А тогда во время выступления, то ли я поскользнулся, то ли у меня ноги заплелись, но я рухнул на сцене, поднялся и расстроенный шел затем между кроватями, на которых лежали раненые. Они отнеслись ко мне очень тепло. Каждый из них, когда я проходил мимо, старался угостить меня печеньем и чем-то ещё, а печенье не помещалось в мои скрещённые на груди руки и падало на пол.
Зимой 42г., когда нас вывели на прогулку в Прудки, мы попали подбомбёжку. Бомбы падали где-то рядом. Как потом оказалось, одна из них разрушила дом, стоявший на углу Невского и Суворовского точно напротив флигеля, в котором мы жили в коммунальной квартире на последнем этаже и продолжали дальше жить, но уже с забитыми окнами. Вовремя бомбёжки нас побросали на землю. Видимо, мы долго лежали в таком положении, замёрзли, и в результате я в первый раз получил воспаление лёгких. Второй раз воспаление лёгких у меня было уже 30 лет спустя на высоте 7500 метров на спуске с пика Победы на Северном Тань-Шане. С интересом теперь я просматриваю свою медицинскую карту, открытую 9 сентября 41года, и читаю записи, сделанные во время блокады. Как следует из карты в больнице я пробыл пару месяцев. Оттуда меня перевели уже в другой детский сад, расположенный на Староневском проспекте.
Память сохранила только зимние месяцы: холод и тепло от печки, а также поездку к проруби за водой на санках, которые тащила мама. Прорубь
буквально манила меня, и кончилось всё тем, что меня оттуда вытаскивали. И всё время хотелось чего-нибудь съесть. Уже после освобождения Ленинграда от блокады, и учась в школе, я продолжал таскать в кармане кусок хлеба и жевал его на уроках, сидя на задней парте и регулярно получая замечания. Кроме нас с мамой и бабушки по линии отца, в квартире было еще две семьи из трех женщин. Бабушка, которая занимала отдельную комнату, всё время лежала на высокой кровати, и заходить к ней было страшно, поскольку она ничего уже не говорила, а только неподвижно смотрела на меня. Она умерла в 42г. Освободившаяся комната промёрзла, и всё, что там было, мама расколола и сожгла. Съедал я всё, что находил дома. Где и как мама доставала еду, не знаю. Соседи иногда подкармливали меня. Очень вкусными были оладьи из картофельной шелухи. Один раз мама, вернувшись с работы, преодолев моё сопротивление и крик, вытащила у меня изо рта кошачью лапку. Когда на улице становилось тепло, во двор вылезала вся наша команда, криками вызывая тех, кто ещё не вышел. В основном, это были мои сверстники, но были ребята и постарше. В наши тогдашние игры сейчас никто не играет: ни в штандер, ни в лапту, 12 палочек, казаков-разбойников, в пристенок. Домой никого было не загнать. Иногда к нам присоединялись и взрослые. Все жили одинаково, хотя к некоторым вернулись с войны отцы. У одного из них была лейка, и фотографии нашей дворовой команды сохранились. Тогда же я начал покуривать, подбирая на улице чинарики. После войны ходили в кино, стараясь прошмыгнуть в зал без билета и усаживаясь на пол перед первым рядом. Это была целая наука, хотя чаще нас отлавливали. Ходили в музеи (я сейчас туда реже хожу), особенно в тогдашний музей обороны Ленинграда. До сих пор помню выставленные в этом музее экспонаты: подводную лодку, фюзеляж самолёта, снаряды различных калибров. Особым шиком у нас считалось вскочить в трамвай на полном ходу или на скорости выскочить из него, а также проехать на «колбасе» троллейбуса. Именно таким путём я, как правило, возвращался из школы домой. С улицы я приводил домой бездомных кошек и собак, кормил их, а потом приходила с работы мама и выпроваживала их. Очень уж мне хотелось иметь свою собаку. Позднее после женитьбы мне удалось купить тибетского терьера, который на долгое время стал членом нашей семьи. Других собак больше не было. Дворовая команда и сплачивала нас, и воспитывала каждого из нас. Конечно, примерным поведением мы не отличались, и поэтому у меня было несколько приводов в милицию. В школу я пошёл, не умея ни читать, ни писать, но с набором жаргонных слов и выражений. Тем не менее, переходил из класса в класс, при этом, начиная с 4-го класса, каждый год мы сдавали по 4-5 экзаменов. Меня приняли в пионеры, правда, не с первого раза, и потом выбрали председателем отряда.
К окончанию школы всё переменилось. От мамы я узнал, что отец жив, прислал письмо откуда-то из под Казани. Мама уехала к нему, а меня на год пристроила к своей близкой по блокаде приятельнице. После освобождения из лагеря отец вернулся домой. Это был совершенно незнакомый мне человек, которого ломала жизнь. После выхода из детского дома отец получил образование и работал в Ленинграде в ЦНИДИ. Уйдя добровольцем на фронт, в 41 году был ранен, попал в плен. Всю войну находился в концлагерях. Освободили его американские войска из лагеря где-то на границе с Францией. После освобождения его как бывшего военнопленного отправили в другой лагерь, но уже в Сибирь без права переписки. Позднее он был реабилитирован,
После окончания войны
Спустя несколько лет после окончания войны на наш домашний адрес неожиданно приходит письмо от отца, который в 41 году ушёл добровольцем на фронт и пропал без вести. Мама перебросила меня на год к своей блокадной приятельнице и уехала к отцу под Казань.
Практически у всей нашей дворовой команды после войны отцов не было. Мы были все примерно одного возраста, жили в коммунальных квартирах. В нашей квартире жило четыре семьи, и только одни женщины. После школы мы были предоставлены сами себе. И только у одного моего приятеля отец вернулся с фронта с трофейными «лейкой», небольшим приёмником и пневматическим пистолетом. Из дома выносить пистолет было запрещено. Двор был большой, прямоугольной формы, окружённый с двух сторон дровяными сараями, на которые мы любили лазать и прыгать вниз, иногда раздирая о гвозди штаны. Дотемна играли во дворе, вызывая на игру криком ребят из дома. Сегодня в эти игры: штандер, лапту, 12 палочек, казаки-разбойники, маялку, пристенок уже никто не играет, да и дворовых команд нет. В футбол мы не играли – мяча не было. Как не было самокатов и велосипедов. Зимой ездили на каток в ЦПКО, катались на снегурках, привязанных к подшитым валенкам, цепляясь на улице крючком за проезжавшие мимо машины. Дрались с ребятами из других дворов с переменным успехом, но при этом многократно были во всех открытых музеях города, и, в первую очередь, в музее «Обороны Ленинграда», прорывались в кинотеатры с чёрного хода без билета, катались на «колбасе», начали покуривать чинарики, подобранные на улице. Вечером я разжигал примус, чтобы вскипятить чайник. В последствие эта возня с примусом мне пригодилась в горах. Уроки делал кое-как. Некогда было. Жили одинаково плохо. Но так жили все.
Когда отцу разрешили вернуться в Ленинград, и он был дома и работал, я получал от него мелочь для игры в пристенок. И тогда я уже
знал, что, потеряв сначала мать, а затем в гражданскую войну и отца, он прошёл через несколько детских домов, поскольку его переводили из одного в другой, получил образование, поступил на работу и прошёл жёсткую школу немецкого плена, уйдя добровольцем на фронт, и
последующую отправку уже в наш лагерь. Но дома он практически ничего не рассказывал.
Позднее, спустя десятки лет, уже после смерти отца и многолетних безрезультатных запросов в разные инстанции, включая базу данных советских военнопленных в Германии, я, наконец, получил копию регистрационного листа отца, прошедшего фильтрацию в лагере № 244, который дислоцировался в Германии в населённом пункте Нордгаузен. Это был лагерь для сбора военнопленных, передаваемых оккупационным командованием советскому для последующей их отправки на Родину, но только уже в наш лагерь, при этом в регистрационном листе было записано, что отец получил на руки «удостоверение о направлении на постоянное местожительство». Из этого «листа» я узнал также, что отец пошёл добровольцем на фронт в народное ополчение и был направлен Володарским военкоматом г. Ленинграда 6-го июля 1941г. в 1-ю Гвардейскую дивизию Володарского района в 3-й стрелковый полк, формирование которого проходило в доме культуры им. Горького. Со слов отца винтовку нужно было добыть в бою. 11-го августа 41 года его полк прибыл под Волосово и сходу вступил в бой. Это были ещё не солдаты, а ополчение, солдатами ещё предстояло стать выжившим. Отец солдатом так и не стал. 19 августа он был ранен, оказался в окружении и попал в плен. 3-й стрелковый полк был практически весь уничтожен. Согласно архивным данным к 18 сентября от полка в живых осталось 200 человек, и 1-я Гвардейская дивизия была расформирована. Теперь мы знаем, какая на Ленинградском фронте была мясорубка, когда десятки тысяч наших ополченцев штабелями в несколько рядов (одни в летней одежде, другие сверху в зимней) лежали перед немецкими траншеями или насыпью железной дороги. Это были так называемые бои местного значения. Но ополченцы выстояли, стали солдатами и спасли Ленинград.
Пройдя несколько лагерей с 1941 по ноябрь 1942г.: в городе Красные Струги, 344-й лагерь в Вильно, из которого отец бежал, был поляками выдан немцам и направлен в штрафной лагерь в Каунасе. В октябре 1943г. по этапу он оказался в Германии в г. Больхен, а затем был направлен в штрафлагерь № 1601 в г. Цвейбрюккен для работы на заводе по производству экскаваторных машин. Из этого лагеря он был освобождён 18 марта 1945г. американскими войсками. День Победы он встретил во Франции. Какое-то время он разъезжал на трофейном мотоцикле, а затем был передан 20 июня 1945г. американским оккупационным командованием советским властям. После фильтрационного лагеря его, как бывшего
военнопленного и без права переписки, направили эшелоном в Брест, а оттуда уже в наш в лагерь под Казань, где он позднее работал механиком подсобного хозяйства. Отец был очень способным человеком, талантливым
механиком и мог вдохнуть жизнь в любой неработающий механизм, начиная от часов и кончая трактором или комбайном.
После освобождения отец вернулся домой, озлобленным и мало разговорчивым и ещё долго носил клеймо осуждённого, поступив на работу механиком на машиностроительный завод имени Ленина. Со слов отца, при возникновении каких-либо неисправностей в продукции завода, он первым попадал под подозрение, также как, видимо, и я, и когда, заполняя анкету, будучи студентом Корабелки, и при поступлении на работу, упоминая в отдельной графе анкеты сведения об отце.
Никаких документальных сведений о реабилитации отца у меня нет.
На заводе отец начал работать в горячем цехе №24 с печами и кузнечно-прессовым оборудованием. Мне удавалось несколько раз попасть на завод через ворота, прикрываясь автомашиной, и я был ошеломлён увиденным в цехе. Не отрываясь, стоял и смотрел на пышущие жаром печи, как раскалённая болванка с помощью парового молота или пресса превращается в готовую заготовку. К сожалению, не видел, как молотом закрывают крышку брегета, хотя читал об этом. Потом отец стал работать начальником технологического бюро по разработке оснастки, в том числе, штампов для лопаток газовых турбин. Обучал китайцев, которые, уже из Китая, писали ему благодарные письма. Вышел на пенсию в 60 лет и увлёкся рыбалкой.
В школе я учился кое-как, но с появлением отца, и не сразу, взялся за ум, и вышел в передовики. После окончания школы поступил в 1955 году в Кораблестроительный институт при конкурсе восемь человек на место. Дома это было воспринято как должное.
Мы продолжали жить в коммунальной квартире. После женитьбы я переехал к жене и также в коммуналку. В последние годы отца завком завода выделил ему отдельную однокомнатную квартиру, и мама наконец-то стала хозяйкой у себя дома. Провожать отца вышли многие заводчане (гроб стоял перед проходной завода), и на заводе ему сварили надгробный памятник с табличкой. Он и сейчас стоит на Северном кладбище, но к нему мною была добавлена мамина табличка.
Послевоенные детские игры в Ленинграде
Ленинград и до и после войны был городом перенаселённых коммунальных квартир в уцелевших домах, хотя и сейчас многие коренные жители города продолжают жить в коммуналках. Дома окружали внутренние пустые дворы, как будто специально предназначенные для игр. В моём доме проживало десятка полтора ребят, многие из которых пошли в школу сразу после окончания войны, другие уже учились или в школах или в ремесленных училищах. Отцов практически ни у кого не было (только у одного из нас), а матери были на работе и приходили домой довольно поздно. Дома только тарелка радио. Книг мало, много книг сгорело в печке во время войны. Поэтому после школы мы были предоставлены самим себе и допоздна проводили свободное время в будние дни во дворе. В воскресенье, в единственный свободный день на неделе, ходили в кино на детские утренники, в музеи города, особенно часто в «Музей обороны Ленинграда», в «Военно-морской музей» и в Эрмитаж. В одном из своих очерков я упоминал названия наших послевоенных игр, а Э. Никулин давно просил меня и напоминал мне подробнее написать о наших играх.
Выкрикивая прозвища, мы вызывали во двор своих приятелей, собирая после школы дворовую команду. Футбольных и волейбольных мячей не было. Также как ни у кого не было и медяков для игры в «пристенок» или с помощью биты, в которые иногда играли позднее. Я хотя и принимал в них участие, но играл неохотно, поскольку каждый играл за себя.
Когда во дворе собиралось человек 5-6, играли в штандер. Происхождение этого слова не знаю. Возможно от изменённой глагольной формы немецкого «schtehen» - стоять. С помощью считалки, а их было множество, определяли водящего. Один из играющих, стоя в толпе, подбрасывал как можно выше небольшой мяч и кричал: «Штандер», называя имя водящего. С криками все разбегались по сторонам кроме водящего. Водящий должен был или поймать мяч на лету или подобрать его на земле. В первом случае он подбрасывал мяч вверх и кричал имя нового водящего со словом «штандер». Во втором случае водящий должен
был запятнать мячом кого-либо, и тот становился водящим. И всё начиналось сначала.
Другой игрой были «12 палочек». Но для этого сначала нужно было их сделать или найти. И приготовить доску, положив её на камень. Палочки укладывали на нижний край доски. Один из нас, ударяя ногой по верхнему краю доски, разбивал палочки, и все разбегались в стороны. Водящий должен был собрать все 12 палочек и уложить их на нижний край доски, а затем пытался кого-нибудь запятнать, отвести его к палочкам и поставить с руками, поднятыми на уровне плеч. Все остальные, уклоняясь от водящего, пытались снова разбить палочки или коснуться пойманного, освобождая его из плена. И все начиналось сначала. Но иногда водящий пятнал двух трёх человек, устанавливал их с поднятыми на уровень плеч руками, образовывая цепь, и гонялся за последними, оставшимися свободными. Если это ему давалось, то первый пойманный становился водящим. По существу, эта игра была разновидностью «пятнашек».
Поскольку двор был большой с укромными местами, дровяными сараями и тёмными проходными парадными, выходящими во двор и улицу, то часто играли в «прятки».
Разновидностью игры одновременно и в «прятки» и в «12 палочек» была игра в «казаки-разбойники», в которой все «казаки» ловили всех спрятавшихся «разбойников».
Когда собиралось человек 10, играли в «лапту», образовывая две команды с помощью считалок. Для «лапты» необходимо было иметь небольшой мяч и биту. Играющая команда располагалась по одну сторону черты вместе с подающим из водящей команды. Остальные игроки водящей команды располагались в одну вытянутую линию в прямоугольном дворе по другую сторону черты. Подающий подбрасывал мяч, а один из играющей команды должен был битой попасть по нему, отбивая его. Пока мяч летел, отбивший мяч должен был успеть перебежать в другую свободную зону, позади последнего водящего. После очередного отбивания мяча, начинался бег из свободной зоны в зону подачи мяча, в свободную зону и обратно. Когда кто то из играющей команды был запятнан, команды менялись местами.
Иногда запускали «голубей», делая бумажных птиц из старых газет. Поскольку вдоль стен домов были восходящие потоки воздуха, и если иногда удавалось попасть в них, то «птицы» высоко поднимались почти на уровень крыши и кругами долго парили над нами. Зимой катались на коньках, прикручивая верёвкой «снегурки» к валенкам. Шиком считалось на коньках прицепиться на улице крючком из жёсткой проволоки сзади троллейбуса. Иногда мы в воскресенье все ездили в ЦПКО им. Кирова кататься под музыку на катке. К старшим классам вся наша дворовая команда по разным причинам распалась.
Летом в деревне
В первые послевоенные годы на всё лето меня отправляли в деревню. Летом 1945г. я побывал в маминой родной деревне Волково Бежецкого района Калининской области. Поехал один: сначала на поезде под присмотром проводника, затем на подводе. Мне исполнилось уже семь лет, и меня переполняло чувство свободы и беззаботности. На остановках поезда я ждал на перроне, когда поезд тронется, и повисал на ходу на подножке под неодобрительное ворчание проводника. В деревне жили, по-моему, сплошь одни Гудилины (мамина девичья фамилия). А когда я побывал на родине отца на Украине в Знаменке и в Александрии, в родовой усадьбе, там на одной улице сплошь жили Котляровы.
Ночевал на сеновале, поскольку в доме везде были клопы, и я категорически отказался там спать. Ходил босиком, в том числе, и по скошенному полю, и кожа на ногах быстро загрубела. В памяти сохранились жаркое лето, пыльные дороги и поля ржи с васильками.
После войны в деревне остались только бабы и один мужик – кузнец с деревяшкой вместо ноги. Вставали рано и рано ложились спать. Электричества и радио не было, а керосин берегли. Днём все работали в поле, и меня приспособили к этим работам: учился косить траву, ворошить и подгребать сено, складывать в копны, жать рожь серпом. Самым трудным для меня было косить и жать. Болели руки и спина. Но и вязать снопы у меня не получалось: двух рук было мало. Зерно возили на гумно-помещение с плотно сбитыми досками без щелей, где мы молотили снопы. Было пыльно и душно. Зерно сгребали в конец сарая к стенке, потом веяли, засыпали в мешки и куда-то увозили. Кормили всех картошкой в разных видах, хлебом, иногда было молоко.
Зерно мололи сами. Жернова были большие, каменные с дыркой посередине, куда засыпали зерно. Пробовал и я молоть, но с трудом проворачивал жернова. Караваи хлеба пекли в громадной русской печке, которая занимала половину избы. Когда хлеб вынимали деревянной плоской лопатой, я уже стоял рядом и получал горячую краюху. Часто пропадал в кузнице, стоявшей на краю деревни. Завороженно смотрел на работу кузнеца, как он раздувает меха, нагревая какую-то железку, превращая её потом клещами и молотом в громадный гвоздь. Пробовал и
сам поработать молотом, но сил было маловато. Однако маленьким молотком стучал по разогретой железке.
По субботам мылись в русской печке. Предварительно её протапливали и укладывали на дно печи солому. Меня загоняли внутрь вместе с бабами, которые усаживали меня между собой, и я плескался водой из таза. В печке было просторно и можно было стоять во весь рост. Когда я вылезал наружу, обязательно задевал, под общий хохот, пятой точкой свод печи. Снаружи меня ставили в таз и отмывали.
На следующее лето я опять был в деревне. На этот раз под Старой Руссой. До станции Волхово добрались на поезде, который стоял на каждом полустанке, далее спускались вниз по течению реки Волхов на маленьком пароходике до Ильмень озера, а затем ночью перебирались по трапу без перилл на другой большой пароход. Качало, и по трапу было страшновато переходить и не упасть, тем более что я тащил свой большой чемодан. В чемодане лежали продукты, в том числе большая связка сушек и одежда: всё как плата за моё пребывание в деревне. От пристани Старой Руссы до деревни добирались пешком километров 25, но нам помог инвалид с тачкой, на которую мы погрузили свои вещи. Брести по пыльной дороге было и жарко, и тяжело.
Деревня называлась «Малый Ужин», с ударением на последнем слоге. Располагалась она на самом берегу Ильмень озера. Леса в ближайшей округе не было. Деревня была небольшая, всего одна улица, вдоль которой тянулись дома с огородами. Привычным образом я устроился на сеновале и сразу же через огороды помчался на озеро, обнаружив небольшую речушку и пустынный песчаный пляж. Вода в озере была тёплая, и налимы ходили у самого берега, забираясь под небольшие плиты. Много раз безуспешно я пытался их ловить руками.
В эту деревню я ездил три года подряд. На второй год на пристани нас уже ждала подвода. В избе, в которой мы остановились, жила небольшая семья: хозяйка с дочерью лет на 5-6 старше меня, сыном младше меня и родители хозяйки. Бабушка специально готовила для меня различные деревенские блюда и очень вкусные: из запечённой картошки в горшке прямо из печки, который она доставала ухватом; топлёного молока и собственного хлеба. А с дедом мы часто сидели на завалинке, и он, покуривая самосад и ругая советскую власть, рассказывал мне как было хорошо жить при царе и как стало плохо после революции. До революции у него было небольшое хозяйство. Но его раскулачили и хорошо ещё, что не сослали. А в колхозе на трудодни не прожить (выращенное зерно забирали) и выручало только подсобное хозяйство: огород и корова с телёнком.
Во время войны в деревне стояли немцы. Дед рассказывал мне, что наши несколько раз пытались отбить деревню, идя в атаку пьяными по
открытому полю вдоль озера, а немцы косили всех пулемётами. Рассказы деда меня возмущали, но возразить ничего не мог. Дед замолкал, а я сидел рядом, недоумевая, впервые столкнувшись с правдой жизни, и часто позднее, вспоминая его. На следующий год зимой деда не стало, а вслед за ним ушла и бабушка.
В первый год пребывания в деревне я был предоставлен сам себе. Загорал, купался, научился ловить в речке рыбу на удочку: подлещиков и окуней с чёрными спинами, пристрастился читать, торчал в кузнице, раздувая меха и работая молоточком; заходил, постучавшись, в разные избы, которые никто не запирал; принимал участие в деревенских праздниках. Каждая деревня отмечала день какого-нибудь святого. В нашей деревне 26 июня отмечали день святого Ионы, в соседней деревне 2 июля - день святого Ильи пророка. К празднику в каждом доме в молочных бидонах варили самогон, пекли пироги, приходили гости из соседних деревень. Вся деревня была пьяная, молодёжь с гармонистом гурьбой ходила из конца в конец деревни, заходя в дома, и, один из толпы, отплясывая перед гармонистом, громко пел похабные частушки, а я был среди них, вышагивая в самой гуще. Каждый раз возникали драки с выламыванием из забора кольев, а когда я пытался разнять дерущихся, то мне один из моих деревенских приятелей, живший в соседней избе, с колом в руках и с налитыми глазами говорил: «Отойди, а то забью». Вечером устраивали танцы под гармошку на площадке перед каким-нибудь домом. Парни и девушки танцевали кадриль: первая фигура, вторая фигура, фигура третья. Некоторые сидели на завалинке и обнимались. Особым вниманием у девушек пользовались матросы-отпускники.
В следующие годы по просьбе председателя колхоза, дом которого разительно отличался добротностью от остальных изб, я начал работать в поле, зарабатывая трудодни. Приходилось рано вставать вместе с пастухом, который проходил мимо, собирая стадо, а хозяйка выгоняла свою корову. К пастуху относились с большим уважением, и каждый день на постое он был в очередной избе. Его ждали, чтобы ублажить: от него зависели удои коров, которых он пас. Каждый раз после дойки и процеживания молока через марлю мне наливали большую кружку парного молока со специфическим вкусом.
В полях я косил, сидя на сенокосилке и подгребал сено, управляя лошадью, возил на волокушах копны сена к стогу и метал стога, находясь то внизу с длинными вилами, то на верху, укладывая сено. Отдельно на дальних полях косили траву для себя, получая на это специальное разрешение председателя колхоза только после того, как были убраны все колхозные поля и скошена трава.
Помогал убирать лён, которым были засеяны все поля, работал на веялке. Любил водить лошадей вечером на водопой, когда мы устраивали
скачки наперегонки, естественно без седла и поводьев. У меня была своя лошадь, которую звали Висла с широкой спиной, как аэродром. Подходишь к спутанной лошади, осторожно снимаешь путы, поглаживая лошадь, и залезаешь к ней на спину, держась за гриву. Затем, помахивая путами, пускал лошадь сначала рысью, а затем, чтобы избежать тряски, переходя в галоп. Странная была лошадь, когда она бежала, то поворачивала голову вбок и спотыкалась. Было весело, и как-то удавалось не падать с лошади.
Иногда в соседнюю деревню Большой Ужин, приезжала кинопередвижка с довоенными картинами, которые по многу раз я уже смотрел в городе. Это уже была большая деревня с несколькими улицами и магазином, в котором я, правда, ничего не покупал, не на что было.
В километрах пяти от нас через поля стояло село Борисово с сельсоветом, школой, в которую ходили все ребята из окружных деревень, и почтой. Я ходил в это село на почту, чтобы отправить домой письмо, и в библиотеку. В город домой я приезжал к началу занятий в школе. А в следующие годы летом стал ездить уже в пионерские лагеря под Ленинградом.
Но ещё один раз после окончания второго курса Корабелки мне пришлось опять на всё лето поехать в поле, на этот раз на целину в Павлодарский край. Отправлены были студенты всех факультетов. Я категорически отказывался ехать, поскольку на первом курсе увлёкся альпинизмом и должен был ехать в горы в альплагерь на Центральном Кавказе. Но после скандала в комитете комсомола и под угрозой исключения из комсомола, а я к тому же был комсоргом группы, всё-таки поехал на целину. Ехали туда в товарном вагоне на нарах, обратно - в плацкартном. На целине жили в недавно построенных бараках, работали в поле, где мне пригодились навыки, полученные в детстве, и, как оказалось, за деньги. Перед отъездом я постирал все свои вещи и повесил их сушиться перед бараком. К утру всё было украдено, и возвращался домой я уже налегке. В общем, весело провели всё лето, но эта поездка сплотила нас на многие годы вперёд. Все последующие годы летом, а иногда и зимой, я уезжал в горы в разные районы страны, совершая восхождения в горах Кавказа, Памира и Тянь-Шаня.
Начало
О чём бы не писал, а пишешь о себе. С чего всё началось? Во всяком случае, толчком к моему последующему многолетнему увлечению послужил небольшой листок, приколотый на доске объявлений на третьем этаже основного корпуса Корабелки. «Всем желающим заниматься альпинизмом предлагалось после лекций подойти в аудиторию 340». Так на первом курсе института весной закончился этап моего занятия каноэ в гребном клубе «Красное Знамя». О горах тогда у меня не было никакого представления. В аудитории было человек шесть-семь. Все оживлённо между собой разбирали восхождение на пик Щуровского в прошедшем сезоне летом 1955 года и обсуждали произошедший несчастный случай: траверс снежного склона всей группой в одной общей связке, срыв и падение троих человек с разрывом верёвки, один из которых погиб, упав на камень, а два других остались живы, зарывшись в снег. Но, кроме этой трагедии, меня поразила жёсткость разбора действий каждого из участников восхождения.
Первый выезд на скалы в Кузнечное на майские праздники, начиная со штурма поезда в двери, в окна и на крышу (электрички туда не ходили), переход с тяжёлым рюкзаком в погранзоне по болоту и снегу, перемешанному с грязью, размещение в палатках под «корабельной стенкой». Это был праздник: солнечная погода, нетронутая природа, лазание по скалам, узлы, страховка, соревнования, и, в том числе, по хула-хуп (яркое зрелище танцующих девушек, раскручивающих обруч).
И вот-первая путёвка на июль 1956 года в альпинистский лагерь «Баксан», расположенный в живописном ущелье на берегу реки. Тогда ещё никаких туристов не было. Недалеко от лагеря протекал родник с минеральной водой, на которой позднее, возвращаясь в лагерь, мы варили манную кашу. Новички приехали из разных городов страны, мы перезнакомились, и из нас был сформирован отряд.
Начались новичковские будни. В спортивном лагере подъём был в семь утра, далее зарядка, построение, читка приказа кому – куда идти: кому на занятия, кому на восхождение, завтрак и выход на занятия в любую погоду:
на скалы, на траву, на лёд, на переправу. На занятия по жаркому солнцу вверх по крутому склону ползём длинной цепочкой, обратно бегом вниз до самого лагеря, успевая только выбрасывать из под себя ноги, подстраховываясь ледорубом. После нескольких дней ледовых занятий: движение в кошках вверх, вниз, рубка ступеней - мы должны были пойти сразу на два восхождения.
Однако на леднике я ледорубом повредил себе ногу - всего-то небольшая царапина, которая в ночь перед восхождением нагноилась. Нога распухла и не влезала даже в разрезанный ботинок – очень уж велико было у меня желание пойти на восхождение. Все ушли наверх. Ногу так разнесло, что я уже не мог ходить. И меня в столовую и обратно носил на руках корабел-дзюдоист Валя Хейсин. Разумеется, когда все спустились в лагерь, я был уже в полном порядке, но так и остался новичком. Переживал, конечно.
Но тут, неведомо как, в лагере появился Семён Михайлович Керж – отец родной для ленинградских альпинистов, который достал мне вторую новичковскую путёвку. На это раз в альплагерь «Алибек» - Западный Кавказ. И снова я прошёл всю программу новичка, но поскольку у меня уже был кое-какой опыт и знания, меня назначили старостой, и у меня всё получалось как надо, тем более после трёх недель пребывания в «Баксане». За хорошую спортивную подготовку и успешные восхождения, имея уже значок «Альпинист СССР», после окончания смены в лагере я был включен в спортивную группу, которая наметила восхождение из альп.лагеря «Алибек» на Эльбрус, т.е. опять мы должны были идти в направлении к Баксанскому ущелью, но через перевал Хотю-Тау. С большим внутренним настроем на восхождение я собирал рюкзак и перегрузил его. Подход к Горе был тяжёлый с совершенно неподъёмным рюкзаком, который давил на плечи и пригибал к земле. Пот заливал глаза, тёк струёй по спине. Я шёл в темпе всей группы, стараясь сохранить дыхание. На перевал поднялся, плохо соображая и не видя ничего вокруг, кроме впереди идущих ног.
Перевал Хотю-Тау во время войны занимали немцы. Вокруг валялись гильзы от патронов и ржавые консервные банки. На перевале я подобрал немецкую спиртовку, сунул её в рюкзак, а затем некоторое время хранил дома. Ночевали мы на «Приюте одиннадцати», начала сказываться высота, и у многих в нашей группе появились первые признаки горной болезни: головная боль и бессонница. На меня высота не очень влияла, видимо, успел акклиматизироваться под тяжёлым грузом. Рано утром по твёрдому насту мы вышли на восхождение. Шли налегке, по пологому склону, но всё время в тумане. Из-за тумана солнца не было видно, но было жарко. До вершины шли медленно, поскольку некоторые участники восхождения из-за горной болезни буквально ложились лицом в снег от сильной головной боли и в состоянии полной апатии, никак не реагируя на внешний мир. Для
них спасением был срочный спуск вниз. Во время движения я непрерывно за всех участников грыз шоколад, размазывая рукавицей пот по лицу, никак не защищаясь от солнца, и поплатился за это ожогом лица. Постоял на
вершине, сделал панорамный снимок. Времени для долгого созерцания гор с вершины не было. Нужно было скорее спускаться вниз. Но, стоя на вершине, ощущаешь красоту и спокойствие горных вершин, когда время останавливается, и никакой тебе суеты и мелочных забот повседневной жизни.
От перемычки между вершинами вниз мы быстро съехали вниз по ледовому жёлобу, сидя на пятой точке и подруливая ледорубом. Но жёлоб увёл нас далеко в сторону, и мы уже в темноте долго блуждали по склонам Эльбруса, пока не увидели огни «Приюта одиннадцати» – зажжённый для нас костёр. На следующий день из-за солнечного ожога в тумане моё лицо заполыхало, распухло, затем нагноилось и покрылось струпьями, губы срослись. До дома, начиная с поезда, я ехал, закрыв лицо марлевой повязкой. Это привлекало, конечно, внимание, но было всё-таки лучше, чем запёкшаяся кровавая маска вместо лица. Через неделю после дополнительного облучения ультрафиолетом всё зажило, и корка как маска отвалилась от лица, обнажив нежную поросячью кожу, даже шрамов не осталось. Но всё-таки в первый же год занятия альпинизмом мне удалось подняться на Эльбрус, а спустя лет десять взойти на высочайшие вершины Советского Союза.
Дороги
Кто выбирает их? Они нас или мы их? Но в какую сторону не пойдешь, всё равно, как в сказке, тебя ожидают сначала потери, а затем, может быть, и находки.
Наш спортивный сезон в Баксанском ущелье подходил к концу. Было сделано несколько хороших восхождений, и можно было оформлять третий спортивный разряд. То есть на следующий год открывалась возможность для более сложных восхождений. Но только лет через десять я получил право ходить на вершины по любому маршруту сложности. Тогда же оставалось ещё дней десять до начала занятий в Корабелке. Настроение было отличное, и поэтому вдвоём с приятелем мы решили, перевалив через горы, спуститься к морю. Пару дней покатались на лыжах на склонах Эльбруса. Никаких канатных дорог тогда не было, как не было и туристов в панамах. От Приюта открывался чудный вид на Главный Кавказский хребет и на знакомые уже нам вершины. Прямо перед нами стоял массив Донгуз Орун, через перевал которого мы и решили пройти до Ингурской тропы. Продравшись через заросли родедендронов, мы оказались на снежном склоне и пошли к перевалу. Перед нами вдоль склона неторопливо друг за другом шла медвежья семья. Некоторое время мы наблюдали за ними, пока медведи не скрылись за перегибом, и только тогда нерешительно пошли наверх. С медведем я ещё раз встретился на Западном Кавказе нос к носу, когда мы оба одновременно с разных сторон вышли к ручью. Окаменев, я не сразу рванул в обратную сторону.
Никаких страхов на нашем пути больше не было. Из Кабарды через Сванетию и Грузию мы шли в Абхазию. И не могли мы себе тогда даже представить, что настанет время в нашей стране когда Кавказ в мирное время окажется местом боёв, и горные селения, которые мы проходили, станут упоминать в сводках боевых действий. А тогда радушие горцев поразило, и, покидая утром саклю, хозяева которой уступили нам свою кровать, а сами легли на пол, мы, не имея возможности хоть как-то их отблагодарить, были смущены и признательны, унося с собой их тепло.
Три дня мы провалялись на Сухумском пляже, ходили за шашлыками и хванчкарой, нисколько не беспокоясь о брошенных на пляже спальниках и рюкзаках. Пора было возвращаться домой, но денег на два билета не
хватило, и мы решили, что проедем и так. Как в детстве, вскакивая на ходу на подножку трамвая, мы забрались на крышу вагона с обратной стороны поезда и благополучно доехали до Кавказской, где были сданы железнодорожной милиции. А выдали нас рюкзаки, оставленные на крыше вагона, в то время, как мы фланировали по перрону в толпе по-летнему одетых пассажиров. Сержант милиции, высокий, худой с пышными чёрными усами выслушал наши оправдания и, ни слова не говоря, повёл нас обратно к нашему поезду. И когда поезд тронулся, он стал подсаживать нас, преодолевая вместе с нами сопротивление проводника. Проводник смирился. Дальше мы ехали в его купе, и лишь пару раз проводник, зная, что идёт ревизор, открывал нам дверь вагона, и мы вылезали на крышу. Доехав до Москвы, мы были уже в состоянии не только купить билеты до Ленинграда, но и на оставшуюся часть денег пойти в ресторан, выбрав «Метрополь». Несмотря на наш зачуханный вид, нас пропустили. В руках у меня было несколько свежих немецких газет и, сидя за столиком, развернув газету и держа в руках крошечную чашечку кофе, чувствовал себя легко и свободно.
После окончания института мне пришлось в течение пяти-шести лет по нескольку раз в году летать на Север и Дальний Восток в места базирования наших атомных подводных лодок. И каждая такая поездка была чем-то примечательна. Тогда не было прямых рейсов до Владивостока, и самолёт по пути следования совершал несколько промежуточных посадок. Как-то в Новосибирском аэропорту вылет самолёта был задержан, и вместо того, чтобы слоняться в зале ожидания, я решил съездить в город. Вернувшись, я увидел, что мой самолёт выруливает на взлётную полосу. Какое-то время я с удивлением наблюдал за ним, ничего не предпринимая. Через несколько минут я осознал, что остался без денег и вещей в совершенно чужом месте. Прорваться к диспетчеру было сложно, поскольку его осаждали десятки пассажиров. Однако вскоре я услышал по радио в аэропорту, что объявляется посадка на рейс «Ташкент-Хабаровск». Затесавшись в толпу пассажиров, я оказался на борту самолёта, не сразу найдя свободное место. Самолёт поднялся в воздух, и только тогда я засомневался, а куда, собственно, я лечу: в Хабаровск или в Ташкент. И спросить было не ловко. Примирившись с неизбежным, я успокоился (в Ташкенте я уже бывал и стал вспоминать, за кого можно будет там зацепиться). Самолёт сел в Хабаровске, и, гуляя по аэродрому, я наткнулся на родной самолёт, вылет которого в очередной раз был задержан. Поднявшись по трапу, протиснулся до своего места, и хоть бы кто спросил меня, откуда я проявился.
В течение нескольких лет до 6-7 месяцев в году мне приходилось по вызовам выезжать в места базирования АПЛ на Севере и на Дальнем Востоке для проведения диагностики и восстановления систем
автоматического регулирования второго контура АПЛ. В те времена инженер должен был совмещать одновременно несколько профессий, и приходилось, при необходимости, находиться и в трюме, и на пульте ЯЭУ, в каюткампании и в рубке. Поэтому, когда пришёл очередной персональный вызов за подписью начальника Главка мне было предписано лететь на Север и прибыть в Западную Лицу 31 декабря. Ничего нового в этом не было, кроме того, что это была правительственная телеграмма с красной полосой.
Мало того, что это было под Новый Год, так ещё в конце декабря шла зачётная неделя на третьем курсе мат.меха Университета, а в первой декаде января должна была начаться экзаменационная сессия. В то время многие из нас были одержимы математикой.
Делать нечего, «нет хода, не вистуй». На базу я прибыл третьего января. Нужно было готовить к выходу в море только что построенную атомную лодку. Отчитавшись перед командиром БЧ5 о выполненной работе, подписав акт, я намеревался сразу же улететь домой. Судьба распорядилась иначе. Мне сообщили, что я зачислен в экипаж, и вместе с ним мне нужно было уйти в море. Раньше мне уже приходилось выходить на лодке на десять-пятнадцать дней, и снова надолго уходить не хотелось. То-есть я упёрся и был вызван в штаб Северного флота, где мне был предложен выбор: или я иду добровольно, или мне одевают погоны лейтенанта, и я всё равно иду, но уже по приказу. Не знаю, насколько это было серьёзно, но я согласился на добровольное участие.
Раньше мне уже было известно, что экипажу лодки была поставлена задача пройти под водой почти вокруг Земного шара и вынырнуть у Петропавловска Камчатского. В состав экипажа я был включён как представитель промышленности СССР и был размещён в кубрике офицеров КИПа в девятом отсеке на верхней койке, до шпангоута от кончика носа было не более 150 мм. В мою задачу входило обеспечение бесперебойной работы автоматики ЯЭСУ. Как мне кажется, с этой задачей с помощью экипажа мне удалось справиться. Путь следования лодки начинался в Северном море с выходом в Атлантический океан. Идя на юг, мы должны были обогнуть мыс Горн и пройдя Тихий океан всплыть у Петропавловска Камчатского. С первого дня я начал вести технический дневник, оформив его через первый отдел уже на лодке. По боевой тревоге я должен был бежать в турбинный отсек, но в обычном режиме предпочитал находиться в пультовой выгородке за спиной операторов. Разумеется, я старался быть в курсе всех событий, происходящих на лодке. И если не было каких-либо ремонтно-восстановительных работ, пользуясь своей относительной свободой, шел из кормы в нос и обратно, задерживаясь в центральном отсеке, в кают-кампании, у штурманов, следя за прокладкой курса, в носовом отсеке, где иногда на экране, навешенном
на люки торпедных аппаратов, шёл какой-либо фильм. Глядя на очертания береговой линии и карту Земного шара, на которой каждый день было отмечено положение корабля, можно было представлять себе города и страны, на траверсе которых мы находились. Дважды мы пересекали экватор, и это событие было праздником с вручением удостоверения тем, кто пересекал экватор в Атлантике и Тихом океане первый раз.
В Атлантическом океане почти на самом экваторе мне удалось искупаться. Лодка была в позиционном положении, и человек пять поднялись в рубку. Перевалившись через край, я как бы случайно упал в воду. Вовремя оказавшись в рубке, мне также удалось увидеть скалы мыса Горн.
В Петропавловске Камчатском нам была устроена торжественная встреча с традиционным, по морскому обычаю, молочным поросёнком на четверых. Уже в Питере возникли дополнительные проблемы. Мой бухгалтерский отчёт не принимали, поскольку в командировке я пробыл месяца четыре, а по правилам я был обязан каждые два месяца возвращаться в институт для переоформления командировки, при этом, не имел права находиться под водой более восьми часов каждый день, не говоря уже о времени нахождения на корабле при работающих реакторах. Между прочим, радиационный фон на корабле во время всего похода был ниже наружного фона.
Цена за Победу
Всё повторяется. Опять для поездки в горы нужно оформить отпуск, тем более, что нужен ещё месяц за свой счёт. Известно, чтобы заниматься альпинизмом, нужны время, деньги и кое-что ещё. Как говорится, «если работа мешает горам, оставь работу». На этот раз в наших планах был подъём на пик Победы – самый северный семитысячник Союза на Тянь-Шане. Но, один мой камчадальский приятель утверждает: «Наши планы – никаких планов». В подготовку к этому восхождению входили кроме тренировок, изучения фотографий и материалов восхождений предыдущих экспедиций, ещё подборка снаряжения, продуктов и отправка их в контейнере в Среднюю Азию. После переписки и согласований с разными инстанциями было, наконец, получено разрешение на приобретение оплаченных нами дефицитных продуктов, но оформлять и получать их нужно было через обычный магазин. Подъехав к магазину за продуктами на машине скорой помощи и оформив накладные, мы начали выносить в открытых ящиках дефицит. Твёрдокопчёные круги колбас, наваленные горой, производили впечатление. Собралась толпа, в основном, женщин, в магазин выстроилась очередь. Мы продолжали загрузку машины в окружении возмущённых людей, завистливых взглядов и глухого ворчания. Чтобы выиграть время для погрузки, и зная, что мы всё делаем, как говорится, по закону, я обратился к толпе в попытке всё объяснить. Толпа взревела. Во мне узнали любовника директора магазина, который не первый раз уже приезжает за левыми продуктами, и круг негодующих людей вокруг меня стал сужаться. Пришлось быстро уносить ноги. Наконец вся подготовка позади, и мы вылетели в Среднюю Азию. Договорившись на автобазе в Алма-Ате о выделении автомашины (к питерцам в стране всегда было особое отношение, а начальник автобазы оказался к тому же моим однофамильцем), мы проехали несколько тысяч километров и оказались на погранзаставе, на высоте около 2 500 метров. Погранзастава стояла на выходе из ущелья, нам же нужно было попасть практически на границу с Китаем, для чего ранее были оформлены необходимые документы. Поставили палатки, познакомились с пограничниками. Проиграв на второй день пограничникам футбольный матч (наша команда ещё не прошла акклиматизацию, поэтому мы скорее
ходили, чем бегали за мячом), дождавшись вертолёта с бензовозом, мы оказались на высоте 3 800 метров. Далее вверх по леднику подошли к морене на высоте 4200 метров, куда вертолётом был уже переброшен наш экспедиционный груз. Личные рюкзаки тащили на себе.
Разбив базовый лагерь и соорудив баню с каменкой на примусах перед входом в отдельную палатку, мы сделали несколько разведывательных выходов в поисках более подходящего подъёма на гребень, поскольку для организации промежуточных лагерей ходить вверх с грузом приходится много раз. Первый подъём по крутому склону по пояс в снегу показался не самым удобным, поэтому решили подняться с другой стороны гребня. Вышли, видим не склон, а прогулка, а перед подъёмом ровный, но закрытый ледник. И здесь началось. Мы, по очереди, оказывались в закрытых снегом трещинах, изображая, то бюсты, то голову. Темп движения упал, шли аккуратно, пробивая перед собой снег ледорубом, тем не менее, я также провалился, болтая в пустоте ногами и опираясь на снег раскинутыми руками. Со мной это был уже второй случай. Первый раз я оказался в бергшрунде при восхождении много лет назад на одну из безенгийских вершин на Центральном Кавказе. Тогда трещина была видна, но, сделав неудачный шаг на край, провалился вместе с куском льда и пролетел метров десять, повиснув на верёвке. Трещина круто расширялась к низу, и мне, раскачиваясь, никак не удавалось зацепиться кошками за ледовую стену. Верёвка прорезала край трещины, и когда меня начали тащить наверх, то всё время пытались просунуть вместе с рюкзаком в дырку от верёвки.
Убедившись в бесполезности движения вперёд по закрытому леднику, повернули обратно и полезли по крутому склону. Заброски - необходимая и тяжёлая работа в экспедиции, когда многократно с тяжёлыми рюкзаками приходится проходить один и тот же маршрут, но уже по навешенным перильным верёвкам. Подъёмы, ночёвки на высоте для акклиматизации, спуски, снова подъёмы, и так день за днём. Но после организации промежуточных лагерей штурмовая группа сможет затем быстро и относительно безопасно пойти на вершину, даже в условиях непогоды. И не все члены команды идут на вершину. По разным причинам часть команды остаётся в базовом лагере.
На забросках произошло несколько ярких событий. На одном из первых выходов на неудачно поставленную палатку сошли камни, и не все успели увернуться. Как результат, первая спасательная операция и транспортировка пострадавшего в базовый лагерь, при этом ранение было осложнено воспалением лёгких, которое легко подхватить после долгого лежания на снегу.
Со склонов Пика сошла чудовищная лавина шириной километра четырё, зацепившая нас краем на выбеге. Это зрелище по масштабам превосходит
все американские фильмы. Гора предупреждала, что мы перед ней ничто. На середине маршрута камень, сброшенный верёвкой, мне удалось поймать очень некстати поднятым вверх лицом. Каска в этом случае не помогла. Но самым памятным был, конечно, бидон с вареньем, захваченный мною, с горяча, и который приходилось тащить в руках в дополнение к рюкзаку. Вес рюкзака не имел значения, но вес осатананевшего мне бидона помню отлично, особенно на взлете при выходе на гребень. И бросить жалко и тащить уже совсем не хотелось.
Два дня мы отсиживались из-за непогоды в вырытой заранее на гребне пещере. Но выше на высоте 6400 метров на безоблачном небе уже ярко светило солнце, но было холодно. Попытка опять вырубить в склоне пещеру оказалась неудачной. Провозившись около часа, мы прорубились внутрь горы и оказались на внутреннем нависающем балконе. Под нами внутри Горы разверзлась чёрная пропасть с исполинскими под сотню метров сосульками, из которой тянуло мертвящим холодом. Конечно, мы предпочли поставить палатки на склоне, несмотря на мороз. Прямо перед нами за ледником стоял освещенный солнцем великолепный Хан - Тенгри с серповидным на фоне яркого ослепительно синего неба гребнем и белыми снежными флагами. Вот это Гора! А нам предстояло ещё лазанье по скальным стенкам со льдом. Во время движения неизбежно возникают остановки. В этот раз, когда удалось устроиться на широкой полке и какое-то время просто посидеть, обнаружил под собой, стряхивая снег, труп, завернутый в палатку и оставленный, видимо, предыдущей экспедицией. Нет, не вскочил, как ошпаренный, а медленно поднялся и полез выше. Пройдя стену, вышли на вершину Западная Победа, которую грузинские альпинисты назвали именем Важи Пшавела. Впереди до основной вершины нам предстояло хождение на семи тысячах по снежным полям с заходом в Китай (наша государственная граница, проходящая по гребню, была неотчётливой) и движение по узким гребням с нависающими карнизами с набором высоты около 500 метров. Выйдя на плоскую вершину пика Победы, мы какое-то время побродили в поисках туров с записками и постарались быстрее уйти вниз.
Основные проблемы были ещё впереди. На спуске с вершины у меня возникло ощущение некомфортности и вялость. Стало труднее дышать, появился кашель. Кстати, лекарств никаких не было. Как объяснял наш врач, он же офтальмолог, они были израсходованы еще на подъеме. Настоящий врач, главврач сельской больницы, остался в базовом лагере с пострадавшими и больными. Но, тогда при выходе на маршрут, не было, во всяком случае, у меня, никакого интереса к запасу лекарств, поскольку это обязанность врача штурмовой группы. (Он, кстати, вызвался позднее меня сопровождать, но, как оказалось, чтобы самому быстрее добраться до Питера. Попытался оставить меня в Прежевальской больнице, и, в
результате, сбросил дома в Питере как надоевший рюкзак и мгновенно, не сказав ни одного слова, исчез. Позднее он погиб вместе с командой из 13 человек на Памире в перевернувшейся машине при спуске в Алайскую долину). Добрёл я всё-таки до ночёвки под вершиной, сел на рюкзак и вставать уже не хотел. Утром через силу собрал рюкзак, выволок его из палатки, сумел даже одеть, пошёл, но очень скоро был вынужден его отдать. За все годы хождения в горах свой рюкзак мне отдавать ещё не приходилось. Поставили меня в середину связки. Я шёл, сопротивляясь нежеланию идти, падал лицом в снег, поднимался и снова шёл. Было понятно, что если сам не пойду, то никто меня не понесет: рельеф местами был сложный - узкий ледово-скальный гребень. Могучий Пик с каждой экспедиции собирал свою дань: сколько «горолезцев» взошло на эту вершину, столько же лежало под ней, и это было известно. Дотянул до снежных полей перед Важой. На этой высоте испортилась погода, началась пурга. Встали на ночлег. Засыпанные снегом, залезли в палатку. Меня затолкали в спальник, и решили растопить снег, хотелось пить. Поскольку примус был пустым, его заправили прямо в палатке, разлив в темноте бензин. Палатка вспыхнула изнутри, горели спальники, из горла канистры било пламя. Я смотрел на всё это совершенно отстранённо, все равно ничего сделать не мог. А снаружи бушевала метель. Распоров изнутри палатку, мы сразу же с головой оказались заваленными снегом, но пламя погасло. На следующее утро нужно было продолжать спуск по вертикальным скалам. Двигаться вниз нужно было быстро, и заниматься транспортировкой пострадавшего, то есть меня, было некогда. И как в известной песне: "отважно парень на дюльфер сел". До снежных полей удалось спуститься по стене самому, точнее самому передвигать руки и ноги, а всю перестёжку с веревки на веревку за меня делали другие, и в мою задачу входило удержаться на скальных выступах и не упасть при перестёжке. Но далее, уже на снежных полях, меня закатали в палатку, обвязали, чтобы не выпал из этого футляра, и начали сбрасывать вниз с попеременной страховкой. Дело пошло быстрее. С гребня была установлена связь с базовым лагерем, и уже оттуда нашему радисту удалось связаться с вертолетом геологов, которые работали в соседнем ущелье. Поэтому, когда меня вытащили со склона на ледник, вертолет уже ждал. Меня туда затолкали в пуховке с обвязкой, в которых я был на вершине, и вертолёт перебросил меня на погранзаставу. В связи с быстрой потерей высоты я смог уже двигаться сам. Автомашиной, самолётом и поездом через всю Среднюю Азию и Россию я и прибыл в Питер. Дома, уже сидя в кресле с частотой дыхания около шестидесяти вздохов в минуту, попросил мечущуюся жену чашку кофе. (Финская кофеварка, простоявшая после этого включённой несколько дней, сгорела, но пожара не было. Такие вот бытовые приборы делают финны). Очень скоро меня в почти
безнадёжном состоянии на машине нашего приятеля - первоклассного рентгенолога доставили в институт пульмонологии. Уже в больнице я отключился. Маститый профессор поставил диагноз – обширный инфаркт, оставив мне часа два жизни. При таком диагнозе можно было только отбросить тапочки. Об этом я узнал позднее, но каково же было моим родным. К счастью, я попал на хирургическое отделение в руки молодого талантливого врача – оперирующего терапевта, которая стала потом мне близким другом и которая, поставив окончательный диагноз - ознобление легких, т.е. обморожение, сумела без операции преодолеть все мои проблемы (На том, чтобы операцию не делать, она настояла, при всех для этого предпосылках. Потом, много лет спустя, был другой маститый хирург, обременённый заслугами, который, будучи авантюристом, но не профессионалом, настоял на ненужной операции, которая принесла только вред на всю оставшуюся жизнь). Через несколько дней я очнулся, и понял, что ещё поживём. На работу я вышел через пять месяцев и успел на сдачу головных АПЛ 3-го поколения.
Некоторые уроки восхождений
После того как в сентябре 1955г. на первом курсе Корабелки я записался в секцию альпинизма, после тренировок и яркого по впечатлениям выезда на скалы в Кузнечное под Ленинградом в мае 1956г., я впервые оказался в горах Кавказа в Баксанском ущелье в палаточном альплагере «Баксан» (Центральный Кавказ). Увидел горную бешеную реку, которая ворочала камни, горные вершины со снежными шапками, нарзанный источник, бьющий из под земли. Пройдя курс новичка: организацию страховки и лазание по травянистым склонам, по скалам и по льду, при переправах через горные реки, я умудрился на ледовых занятиях ледорубом пробить ботинок и повредил ногу. И как результат - не смог пойти на зачётное восхождение: ногу так разнесло, что даже в разрезанный ботинок её было не засунуть. Однако прямо в лагере мне удалось купить вторую путёвку в Домбай в альплагерь «Алибек» (Западный Кавказ). Здесь я оказался на высоте, вторично проходя подготовку новичка, демонстрируя работу с верёвкой и вязку узлов. Сходил на зачётное восхождение на Сулахат, получил значок «Альпинист СССР» и был включён в группу, которую формировали в лагере для восхождения на Эльбрус.
Из лагеря до Эльбруса мы шли пешком (я с неподъёмным рюкзаком, сам перегрузил его) через перевал Хотю-Тау, занятом во время войны немцами, следы которых ещё оставались на перевале. Здесь ещё лежали немецкие каски и стреляные гильзы, там же я подобрал спиртовку, которая потом валялась у меня дома. Поднялись к Приюту Одиннадцати (для меня он был как уютный космический корабль пришельцев). Кто бы мог предположить, что в период разгула демократии и вседозволенности в нашей стране Приют будет сожжён заезжим интуристом. Чувствовал себя отлично, ночью, правда, спал кое-как, немного побаливала голова, но потом прошла. Оказалось, что я хорошо переношу высоту. Позднее эта особенность мне пригодилась на высотных восхождениях на Памире и Тянь-Шане. В Непал у меня была возможность поехать, но не удалось из-за ограничений по работе в военно-промышленном комплексе.
Всё восхождение на Эльбрус проходило в тумане, сквозь который просвечивало солнце. Никаких технических сложностей не было. Ритмичный подъём вверх по снегу с остановками, когда у некоторых
участников восхождения началась горная болезнь. Они падали лицом в снег и вставать уже не хотели, наступала апатия и полное безразличие ко всему, в том числе к себе самому. Их отправляли вниз. При движении я непрерывно грыз шоколад, вытирая мокрое лицо рукавицей. И поплатился за это: сжёг лицо. С вершины Эльбруса открылась панорама всех кавказских гор, разглядывать которую можно было бесконечно. «Ой, горы, вы синие горы, вершины покрытые льдом…». Нашёл я и перевал Донгуз Орун, через который на следующий год перешел из баксанской долины мимо Ушбы и далее по ингурской тропе к Сухуми, к Чёрному морю.
Но надо было спускаться вниз, на вершинах не задерживаются. С перемычки между вершинами Эльбруса начали спускаться в надвигающейся темноте на пятой точке, найдя уже пробитый до нас жёлоб и помогая себе ледорубом. Лихой был спуск. На Приюте лицо почернело и полыхало. К утру оно нагноилось, и появились струпья. Губы срослись. Домой я возвратился с марлевой маской на лице, чтобы никого по дороге не пугать своим видом. После лечения тем же ультрафиолетом, лицо покрылось жесткой коркой, которая вскоре отвалилась как маска, под которой была нежная кожа младенца.
В течение нескольких лет я регулярно ездил в горы на Кавказ и на Памир. Правда, один год пропустил из-за вынужденной поездки на целину. Стал разрядником, совершил с десятка полтора восхождений. В том числе, повторяя восхождения немцев, которые до войны были на Кавказе. Ходил и в составе отряда и в группе, но под руководством инструктора. В любом горном районе страны был организован контрольно-спасательный пункт (КСП), с которым нужно было согласовывать любой выход в горы, для чего мы готовили необходимые документы: описание и кроки подходов и самого восхождения, получали рацию и контрольный срок возвращения, а также время выхода в эфир, который был обязательным, и что вызывало иногда определённые трудности на маршруте: рации работают в режиме УКВ, т.е. в пределах прямой видимости. В первые годы мы получали немецкую рацию «Клейн Фу». Затем появилась отечественная.
Каждое восхождение было практической жизненной школой без начальных классов. Хотя «умный в горы не пойдет…, потому что он в горы не влюблён». Чему учит нас школа? А чему учит нас история? «Jedem das sein».
Горы всегда отстранены от нас, как и вся наша планета. Они живут своей жизнью, рождаются и умирают. Бросают нам как бы вызов своими стенами, натёчным льдом, крутыми ледовыми склонами, высотой. И этот вызов мы принимаем, но относимся с уважением к Горе как к живому существу. Тем более, что в горах мы встречаем красоты, которых нигде больше не увидим. Пирамиды гор - пиков и могучие массивы, разрезанные гребнями и кулуарами, со скальными и ледовыми стенами, нависающими ледопадами.
Ледники с нагромождением льда и снежно-ледовыми полями. Травяные склоны, сплошь покрытые цветущими родендронами. Узкие ущелья, зажатые горными вершинами. Долины с ярко зелёной травой и красными маками. Реки, либо ревущие и в белой пене, либо плавно текущие по долине с зеркальной поверхностью воды. Эти ландшафты поражают воображение: и в разное время суток, и при ярком солнце, и в непогоду. Ночью на фоне чернеющих скал снег под луной начинает блестеть, а холодное небо с яркими звёздами и пролетающими спутниками становятся ближе, рукой подать. И при этом все цвета в горах- и неба, и самих гор, и снежных полей - точь в точь как на картинах Гималаев Н. Рериха.
При восхождении на ледяной купол вершины Бжедух под руководством инструктора (славной девушки из Москвы) я шёл первым и переоценил себя. Уверенно шёл по снегу, выбивая ступеньки триконями. Слой снега становился всё тоньше, а я продолжал идти, поленившись надеть кошки. И сорвался. Как рассказывали участники нашей группы, мимо которых я пролетел, зарубался я по-классике: руки на ледорубе, ледоруб под грудь клювом в склон, ноги подняты. Так и летел в ледовых брызгах далеко вниз до ледовых сбросов, перед которыми образовалась снежная мульда, в которую я и влетел, зарывшись в снег. Поднялся, посмотрел наверх. Высоко надо мной стояла наша группа. Стал надевать кошки и увидел, что с обеих рук была содрана кожа до кости, как у скелета. Поднимаясь по ледовому склону, я забыл одеть рукавицы. Не желая волновать инструктора своими заботами, натянул рукавицы, одел кошки, помахал своей группе приветственно рукой и полез вверх. Уже после восхождения внизу на траве, я попросил нашего инструктора помочь мне снять рукавицы, которые прилипли к рукам. Снять их удалось только, выстригая ножницами. Но, как говорится, победителей не судят.
С каждым годом рос мой спортивный уровень. На юге ферганской долины в горах Памиро-Алая в альплагере Дугоба я в первый раз был руководителем группы и задал на подходах к вершине Акташ такой темп движения, который не все участники группы выдерживали. Зачем? Почему? Молодой был и необученный.
На сборах нашей команды спортивного общества «Труд», уже после окончания Корабелки, мы начали осваивать новые районы Центрального Кавказа в Безенгийском ущелье. Безенгийская стена - это огромная подкова величественных гор, замыкающая ледник. Здесь были сосредоточены все пятитысячники Кавказа, кроме Эльбруса и Казбека. На этих сборах мы были сами себе и КСП, и спасотряд. Выше нашего базового лагеря находилось альпинистское кладбище.
В Безенги мы ходили несколько лет подряд. Чтобы подойти к какой-нибудь Горе, нужно было преодолеть три ступени ледопада, одна из которых была самой сложной. Это нагромождение постоянно двигающихся
и падающих время от времени вертикальных стен, сераков-ледяных надолбов и меняющихся трещин, между которыми нужно было проложить путь и каждый раз новый и при подъёме и при спуске. Затем шли по открытому леднику и только перед Горой нужно было опять искать путь через бергшрунды. В одну из таких трещин я, идя в двойке, и провалился, хотя шёл след в след. Но подо мной обвалился снежный козырёк, прикрывающий трещину, и я, какое-то время пытаясь удержаться кошками за ледовый склон, улетел вниз метров на десять в расширяющуся вглубь трещину, сдёрнув при падении своего напарника, который был выше трещины и при падении перелетел через неё. Верёвка перерезала долинный край трещины, и я повис, раскручиваясь, на верёвке. Подо мной метров сто вниз была чёрная дыра с мертвящим холодом, а вокруг расходящиеся огромные ледяные столбы метров десять в ширину, до которых я, раскачиваясь, безрезультатно пытался дотянуться, чтобы забить ледовый крюк. Репшнуров, с помощью которых на стременах можно было бы вылезти из трещины по своей же верёвке, у меня не было. В дальнейшем я всегда брал их с собой и не напрасно. Т.е. рассчитывать я мог только на помощь сверху. И меня вытащили, пытаясь при этом просунуть сквозь дырку в склоне от верёвки.
Организация экспедиций для высотных восхождений требовала оформления пропусков для погранзастав, которые стояли на выходе из ущелий, специальной подготовки и упаковки снаряжения и продуктов и доставки тонн сем груза поближе к вершине. К пику Ленина мы добрались на автомашине, а к пику Коммунизма и пику Победы наш груз и нас самих доставил вертолёт-незаменимый транспорт в горах. Вертолётчики не раз выручали нас, в том числе, при проведении спасательных работ. Сам я в горах носил нагрудный знак спасателя и был членом спасательного отряда СССР (МЧС тогда не было). Наши уложенные рюкзаки стояли готовыми к выходу в спасфонде. При получении какого-либо сигнала SOS мы мчались к горе, надеясь, что люди ещё живы. Было и так, что помогать было уже некому. Оставалось только транспортировать погибщих вниз.
При восхождении на пик Ленина недалеко от вершины мы попали в непогоду, поставили палатки, огородили их снежной стенкой. Снаружи бушевала метель, ураганный ветер и непрерывно сверкали молнии. Палатка начала прогибаться от снега. Необходимо было часто вылезать и отгребать его, чтобы не порвало палатку. Тяжёлая работа на высоте. В аналогичных условиях два года назад погибла вся наша чисто женская команда. Центр непогоды начал приближаться к нам, если судить по времени между вспышками молний и громом. Когда мы, сидя по-турецки, подобрали под себя относительно сухие вещи, выбросив наружу все железо: крючья, карабины, кошки, трикони, ледорубы молния ударила прямо рядом с нами. Нас почти не зацепила. «Люблю грозу, когда внизу». Утром буря утихла, и
мы поднялись на вершину. Когда же начали спускаться, обнаружили, что крутой снежный склон, по которому траверсом мы поднимались, стал ледяным. Весь снег сошёл. И здесь уже требовалась ледовая техника: кошки, ледовые крючья, навешивание перилл. Дойдя до снега, мы благополучно сглиссировали вниз до конца лавины, подруливая ледорубом.
На пике Коммунизма мы знали, что в кулуаре, по которому мы должны были подниматься с выходом на гребень, идут лавины, и здесь в лавине годом раньше погиб альпинист. Высоко посредине кулуара был скальный выступ, к которому мы должны были успеть подойти до начала схода лавин с появлением солнца. Вышли затемно с фонариками, шли быстро по замёршему фирну и только - только успели укрыться за скальным выступом, как сошла лавина. Снег перелетал через выступ и наши головы и обтекая нас, буквально рядом шуршал слева и справа.
О восхождении на пик Победы на Северном Тянь-Шане я уже писал в одном из своих очерков «Цена за Победу». На спуске я заболел и меня с обморожением лёгких доставили в Ленинград в институт пульмонологии. Там меня поставили на ноги, предупредили, что я уже не смогу ходить в горы, и направили в санаторий в Крым. Но были не правы, и через год я был уже на высоте семи тысяч метров, хотя испытывал некоторые трудности. Поэтому я поступил в школу инструкторов в Баксанском ущелье, и после её окончания работал лет пять инструктором в альплагере «Цей» на восточном Кавказе. В лагере, в основном, работали украинцы из Харькова, с которыми с я долго поддерживал связь до начала майдана в Киеве. К моменту окончания школы у меня было сотни полторы восхождений. Как инструктор я в полной мере осознал, что в мою основную обязанность входит обеспечить возвращение всей группы вниз, ушедшей со мной на восхождение.