Он не любил этот казенный кабинет в здании на улице Rue de Namur, в котором его размещали при каждом посещении Брюсселя.
Жан-Ноэля раздражали вычурная «старая роскошь», тонувшая в нарочито слабом желтом освещении. Кто-то слишком умный решил, что полумрак придаст кабинету домашний уют и успокоит брюссельских гостей, но Жан-Ноэль тяготился поселившимися в углах тенями. В них молодой дипломат видел угрозу, будто какой-то противник французской внешней политики притаился и поджидает удобного случая, чтобы свести с Жан-Ноэлем счеты.
Массивный деревянный лакированный стол со вставками из коричневой кожи раздражал новыми царапинами, которые оставил кто-то из других посетителей. Они напоминали Жан-Ноэлю, что кабинет не принадлежал ни ему самому, ни его должности, а предоставлялся принимающей стороной каждому гостю по случаю.
Тяжелые, не пропускающие уличный свет, темно-зеленые портьеры бесили обилием скопившей на них пыли. Брюссельские уборщики редко стирали или пылесосили тяжелую ткань.
Но особенно его бесило, что вся эта обстановка была новоделом. И не самым дорогим. Кое-как изготовленной репликой, в которой то тут, то там проглядывали плохо подогнанные стыки и криво гуляющие швы.
Жан-Ноэль помотал тяжелой головой, развеивая очередной приступ неприязни. Он хотел как можно скорее разобраться с брюссельскими делами и вернуться в родной и милый парижский кабинет: светлый, уютный и безопасный. А для этого предстояло сделать неприятную, но обязательную работу.
Жан-Ноэль Барро приподнялся в неудобном кресле и взял со стола желтую бумажную папку, которую курьер доставил ему от «советника». Именно так он решил про себя называть самоуверенного американца, который диктовал ему волю Вашингтона. Слово «куратор» Жан-Ноэль не любил и считал для себя унизительным.
Он раскрыл папку и принялся напряженно изучать подготовленный заранее и выверенный до запятой текст. Фактически, он читал еще неподписанный, но уже принятый приговор немецкой, итальянской и французской промышленности. Пока неподписанный.
На секунду напряжение сменилось ухмылкой, и Жан-Ноэль еле сдержался, чтобы не расхохотаться. Ему показалось забавным, что на этом столе – реплике по соседству лежат текст его публичной речи, в которой он призовет лидеров Европейского Союза к укреплению суверенитета и независимости, а французов – к сплочению нации, и подготовленное в Новом Свете заявление, которые он обязательно подпишет по итогам еще не начавшейся встречи глав европейской дипломатии.
«Вот вам и суверенитет! Вот вам и независимость! Можем ли мы рассчитывать хоть на какую-то самостоятельность, если находимся между русским молотом и американской наковальней, или нас лишат даже ее видимости?»
Жан-Ноэль был хорошим функционером и знал, благодаря кому въехал в здание 37, расположенное на набережной Орсе. Поэтому решил поскорее вернуться к делам, а не размышлять о несбыточном. Сомнения вредны и недопустимы. Или…?
«Может, - Жан-Ноэль поддался слабости фантазии. – Послать Советника и отказаться от участия в этом спектакле? Пусть Маню делает, что хочет, но на мне не будет ответственности за последствия?»
В памяти тут же всплыло спокойное и расслабленное лицо Советника. С той самой первой встречи, когда предыдущий его Советник, который работал с ним, начиная с избрания в Национальное Собрание, познакомил мужчин и удалился, чтобы не мешать разговору. Американец все время понимающе кивал и со всем соглашался. Но затем открыл такую же желтую папку – близнеца той, которая сейчас лежала перед Жан-Ноэлем, вытащил несколько листов и протянул будущему министру иностранных дел.
На первом листе были сводные данных банковских переводов гражданина Барро, - даже те, о которых не знал никто, кроме него самого и его доверенного финансового консультанта. Последнего, к слову, порекомендовал Эммануэль.
«Зря я его тогда послушал, - обреченно подумал Жан-Ноэль. – Очень зря… Хотя, выбери я другого банкира, эффект был бы тот же. Но Советнику хотя бы пришлось потрудиться…»
На втором листе в несколько рядов расположились маленькие, но отчетливые фотографии, сделанные в том самом отеле, куда Жан-Ноэль поехал праздновать победу. Фото из спальни номера, из душа, из туалета…
На третьем, четвертом и пятом листах были текстовые расшифровки нескольких телефонных разговоров. Очень ненужных разговоров, о которых любой публичный политик мечтает поскорее забыть. И уж точно он не хочет, чтобы подобные расшифровки прозвучали в ходе уголовного судебного разбирательства…
- Не переживайте, Жан-Ноэль, - дружелюбный голос американца мог бы принадлежать игравшему с пойманной добычей свирепому саблезубому тигру, если бы тот умел разговаривать. – Это все – не для чужих глаз и никогда не попадет ни к кому из ваших знакомых или в прессу. Я надежно позабочусь о сохранности ваших персональных данных. Можете на меня положиться. Но и я хотел бы положиться на вас…
«Да и пусть! Я знал, что будет! Догадывался…»
Жан-Ноэль отогнал воспоминание и вернулся к изучению присланного Советником текста. Так будет лучше для него. Так будет лучше для власти. Так будет лучше для Франции.
«А для французов?»
Жан-Ноэль закончил с текстом, взял подаренную ручку в корпусе из белого золота и решительно подписал заявление. На душе стало легче. В мыслях французского дипломата довольно улыбнулся самоуверенный американский Советник.