Тот вечер пахнул дождём и жареным кофе. Я заворачивалась в плед, как в кокон, глуша голоса ток-шоу за окном. Тишина — роскошь, за которую я боролась годами. Пока не загрохотали кулаки по двери.
— Сестрёнка! Это мы! — голос брата Макса пробил тишину, словно топор.
Кровь ударила в виски. Как они нашли меня? Шесть лет я меняла города, номера, работу. Шесть лет — и вот они тут, жрущие моё спокойствие своими кривыми ухмылками.
— Лера, открывай! У нас сюрприз! — мамин голос, сладкий, как сироп из аптеки.
Ноги приросли к полу. Ладонь скользнула к цепочке — ржавой, хлипкой. За дверью зашуршали, засмеялись. Знакомый смех — тот, что раньше означал: «Сейчас будет больно».
— Я... я не одна! — соврала я, глотая воздух. — У меня гости!
— Гости? — папа фыркнул. — Ты ж социофоб, доча. Мы же в курсе.
Сердце забилось, как птица в клетке. Они помнили всё. Как в школе я пряталась в туалете от одноклассников. Как в пятнадцать резала вены их «шутками» про мой вес. Как сбежала в день совершеннолетия, оставив записку на холодильнике: «Не ищите».
— Уходите, — прошептала я. Громче: — Я вас не звала!
Молоток кулака по металлу.
— Ты семейное древо позоришь! — заорал Макс. — Мы три года тебя искали! Мать слегла!
— Врёшь! — вырвалось само. — Тебе только долги мои прощать охота!
Тишина. Потом мама заныла, будто старый граммофон:
— Лерочка... Папа болен. Рак. Хочет помириться.
Ком в горле. Глаза заволокло туманом. Рак? Папа всегда был здоров, как бык. Помню, как в десять лет он разбил мне губу за «слишком громкое» перелистывание книги.
— У него... какая стадия? — голос дрогнул.
— Четвёртая, — мгновенно ответил Макс. — Врачи говорят, месяц. Максимум.
Я прикрыла глаза. Вспомнила их «розыгрыш» в детстве: притворились, что бросили меня в лесу. Смеялись, когда я орала, привязанная к дереву.
— Тогда ему тем более не до меня, — выдавила я. — Уходите.
Дверь вздрогнула от удара ногой.
— Сука! — зарычал папа. — Я тебя рожал! Я имею право!
— Рожал?! — меня затрясло. — Ты бил! Ты называл уродиной! Ты продал мою собаку, помнишь?! Говорил, «она тебя любит больше нас»!
— Пёс был дрянь! — огрызнулся он.
Слёзы текли солёными ручьями, но я смеялась. Громко, истерично, до хрипоты.
— Иди к чёрту! Все идите! Вы — не семья. Вы — проклятье.
За дверью что-то грохнулось. Потом мамин шёпот:
— Ладно... Мы торт оставим. Твой любимый, с кремом...
Шаги затихли. Я ждала десять минут. Двадцать. Потом приоткрыла дверь. На полу лежала коробка — рваная, мокрая. Внутри — магазинный чизкейк с наклейкой «Акция! 99 руб.». И записка: «С днём рождения. Твои кровь».
Чизкейк я выбросила в мусоропровод. А записку — сожгла. Пламя лизало бумагу, как когда-то их слова лизали душу.
P.S. Соседка снизу потом сказала: «Кричали, как на поминках». А я впервые за годы уснула без таблеток.