Течение оказалось быстрее материнского крика. Алина бросилась в воду, но вынырнула лишь с мокрой детской футболочкой в кулаке.
В маленьком башкирском городке, где река обнимала дома, словно серебряная лента, жила Алина. Замуж она вышла в 22 года и сейчас, когда ей было слегка за 35, считала, что это было рано. В день свадьбы Алина пообещала мужу родить сына и дочку.
— Я должна выполнить свое обещание, — смеялась Алина в разговоре с мужем. — Но что-то пока тебя окружает девичье царство.
У Алины родились дочери, а вот сына пока не было. Её жизнь была соткана из смеха трех дочек — Софии, Миланы и Венеры, чьи косички мелькали в саду, как разноцветные мотыльки. Когда на свет появился долгожданный Марат, его первый крик разорвал тишину роддома, и Алина поняла: вот теперь её мир идеально полон. Муж Равиль, с руками, пахнущими деревом и клеем (он делал мебель на заказ),сам смастерил колыбель для сына, тихо напевая песни, которым в детстве научился у своего деда.
Река в краях Алины была практически центром вселенной: не проходило для, чтобы местные жители не сходили прогуляться по берегу. Здешние старожилы верили, что у реки есть душа и она мудрее человеческой. Она, река навсегда изменила судьбу Алины, разломив её надвое.
Река-судьба
День был солнечным и жарким. Девочки торопились расквитаться с домашними делами, чтоб бежать с подружками на речку.
— Равиль, давай и мы пойдем? — предложила Алина. — И Маратик с нами, поиграет на песке.
Супруги взяли 2-летнего сыночка и отправились отдыхать на берег.
Алина не спускала глаз с шустрого малыша, а тот, повторяя за папой, удившим рыбу, кидал в реку палки, а потом доставал. Он в очередной раз потянулся за упавшей палочкой, и видимо, поскользнулся на мокрых камнях. Течение оказалось быстрее материнского крика. Алина бросилась в воду, но вынырнула лишь с мокрой детской футболочкой в кулаке. В первые секунды её сердце билось так, будто пыталось вырваться из клети груди — то ли убежать, то ли остановиться. А потом она замолчала. На долгие месяцы. Горе забрало у нее все слова, казалось, что общалась она только во сне и только с погибшим сыном.
Годы после похорон Равиль назвал «временем теней». Алина и правда, превратилась в тень: не готовила любимые пироги дочек, перестала замечать, как София закончила школу и научилась вязать, чтобы «связать маме тепло», не видела, что Милана прятала под подушку рисунки с улыбающимся братиком.
Однажды ночью Алина, никому ничего не сказав, вдруг пошла реке. Встревоженный муж бросился за ней, и увидел в глазах любимой женщины мольбу о помощи.
— Равиль, он постоянно снится мне, он зовёт меня с собой. Ночью, закрывая глаза, я вижу, как мой мальчик тянет ко мне ручки и зовёт «Мама, пойдем со мной, мы будем только вдвоем!»
Равиль ни на шутку испугался. Он понял, что если ничего сейчас не сделать, то однажды он найдет лишь её следы на берегу. «Нам нужно идти вперед», — говорил он, а сам молился, чтобы слова не звучали как предательство.
ЭКО стало его навязчивой идеей, его последней надеждой, ведь им уже было немало лет.
«Давай родим ребенка! Не для замены, — убеждал он, — а чтобы… чтобы вернуть тебя». Алина сопротивлялась: «Я не смогу смотреть на другого мальчика без мыслей о нём». Но однажды, застав Венеру, которая качала воздух в пустой колыбели, пропевая брату колыбельную, она согласилась.
Уколы, больницы, цифры на тестах — всё это слилось в туманный ритуал, пока однажды врач не улыбнулась: «Сын». Беременность Алина встречала, словно шторм — с трепетом и страхом. Каждое шевеление заставляло её плакать: «А если я снова не уберегу?» Равиль не спорил, он только переставил её кровать подальше от окна, чтобы она не видела реку, а дочка подарила маме камешек «с магией против волн».
Беременность протекала сложно. Врачи в один голос твердили, что угроза преждевременных родов очень и очень велика. Алина с мужем приняли решение ехать в лучший родом своей республики. Там помогут.
Алине поставили пессарий, но и он не давал стопроцентной гарантии. Женщине было сказано: если сможешь лежать до 37 недель (ходить можно было только в туалет, и то осторожно, по стеночке), тогда будет тебе сынок.
Алина только тихонько посмеивалась: конечно, она готова была на все и даже больше.
Один раз она призналась мне, что иногда ловит себя на том, что разговаривает с погибшим Маратом.
«Позволь ему остаться», — так я уговариваю его помочь братику, а в ответ чувствую, как Муратик (так они решили назвать сына) толкается в такт моим словам. Сердце, которое когда-то разбилось на осколки, теперь бьется в двух ритмах — том, что помнит, и том, что верит.
А Равиль смастерил новую колыбель. На этот раз — без ножек, как лодочка, которую можно качать, не отпуская рук.