В одном из телеграм-каналов однажды прозвучала фраза: "Историю России пишут заключённые". Фраза эта запомнилась и навела на некоторые размышления. Не чересчур ли смело и громко заявлено?
Относиться к этому можно по разному, и, безусловно, найдётся немало скептиков, кто станет возражать. Найдутся и те, кто даже станет возмущаться, а кто и просто презрительно усмехнётся...
Однако, представим себе, что осталось бы от истории сахалинской каторги, если бы Чехов и Дорошевич в своё время проигнорировали свидетельства каторжан и поселенцев?
А что осталось бы от истории ГУЛАГа и вообще сталинского периода, если б Солженицын, Шаламов, Фрид и Дунский, а также многие другие бывшие узники не оставили нам своего литературного наследия?
Честные и объективные ответы на эти вопросы при всех оговорках и допусках будут явно не в пользу оппонентов, настроенных недоверчиво или скептически.
Итак, историю России пишут заключённые...
На самом деле, говоря о тюремной и лагерной прозе, надо понимать, что это не жанр в прямом смысле слова. Точнее, употребляя слово "жанр", в данном случае нужно сознавать его условность. Ведь книги, написанные заключёнными или бывшими заключёнными, вовсе не обязательно должны содержать арестантскую тематику или иметь какое-то субкультурно-шансонное звучание. И, напротив, профанации в виде околокриминального чтива с налётом блатной романтики и надуманными эпизодами из "тюремной" жизни, авторов которых сия горькая чаша никаким боком не задела, вряд ли стоит причислять к невольной прозе.
Вся правда о современной российской тюрьме в книге "Субцивилизация"!
Читайте на ЛитРес:
https://www.litres.ru/book/aleksandr-igorevich-33239041/subcivilizaciya-zapiski-lagernogo-sadovnika-71703034/
Говоря о тюремной литературе, надо также иметь в виду, что её авторами могут быть не только заключённые. Среди писателей, работавших по такой специфической теме, были и бывшие охранники (достаточно вспомнить хотя бы С.Довлатова), и журналисты, и врачи, и правозащитники. Да и просто те, кто смог досконально вникнуть в суть вопроса.
В этой связи вспоминается "Зелёная миля" Ст.Кинга. Эта замечательная книга настолько безупречно написана, будто её текст продиктован лично главным героем по горячим следам с места событий. При этом, насколько помнится, знаменитый автор этой книги не был ни заключённым, ни служащим тюрьмы. Или, например, А.П.Чехов, врач по профессии, тоже в тюрьме не сидел. Как и Влас Дорошевич (журналист). Однако их знаменитые произведения о сахалинской каторге - ни что иное, как бесценные документальные свидетельства, поскольку они были созданы на основе личных впечатлений от того, что писатели увидели своими собственными глазами при посещении Сахалина и что слышали непосредственно от каторжан.
Впрочем, не будем теоретизировать на этот счёт. Это хлеб специалистов: литературоведов, книжных обозревателей и критиков. У нас иные задачи.
Как известно, отцом-основателем жанра тюремной прозы в России считают Ф.М.Достоевского с повестью "Записки из мёртвого дома". Также иногда в качестве предтечи упоминают "Былое и думы" А.Герцена, который также подвергся уголовному преследованию, но, в отличие от Фёдора Михайловича, кандалы, слава Богу, не носил и вкуса тюремной баланды не познал.
Кстати, об истории. Во времена Герцена до арестантов в плане пропитания государственные заботы не доходили. Было принято кормить заключённых, в-основном, за счёт милостыни. Либо, как говорится, за свой счёт. Так что Герцену по сравнению с Достоевским крупно повезло. В период ареста последнего государственное содержание было мизерным, а милостыней пробавлять арестантов уже стали стесняться - всё-таки великая империя, как никак. Так что стимул для творчества русский классик мировой литературы получил, скажем прямо - мощный...
Говоря о тюремной литературе вообще, в первую очередь следует вспомнить те книги - памятники общемирового значения, которые были написаны ещё в средневековых тюремных застенках. Это "Книга чудес света" или «Книга Марко Поло» Рустикелло, «Смерть Артура» Томаса Мэлори, «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский» Мигеля де Сервантеса, «Город Солнца» Томмазо Кампанеллы.
Среди самых значительных произведений мирового литературного наследия - также книги О. Генри, О.Уайльда, Ж.Жене.
Всемирную славу и признание получил роман «Шантарам» Робертса, опубликованный в 2003 году.
Отечественная тюремная проза не менее значительна, а её история не менее трагична.
Как уже отмечено выше, историю жанра в России принято исчислять с выхода в свет повести Ф.М.Достоевского "Записки из мёртвого дома", которая носит документальный характер и знакомит читателя с бытом заключённых преступников в Сибири второй половины XIX века. Писатель художественно осмыслил всё увиденное и пережитое за четыре года каторги в Омске, будучи сосланным туда по делу петрашевцев. Произведение создавалось в 1860-1862 гг. Первые его главы были опубликованы в журнале «Время». Повесть не имеет целостного сюжета и предстаёт перед читателями в виде небольших зарисовок, личных впечатлений автора, историй из жизни других каторжан и глубоких философских размышлений. Подробно описываются нравы каторжан, их отношение друг к другу, вере и преступлениям.
Надо добавить, что в последующих произведениях, принесших Фёдору Михайловичу мировую известность, он часто обращается к теме тюрьмы, а кроме того, прототипами ряда персонажей являлись люди, с которыми Достоевский встретился в период пребывания в каторжном остроге.
Ещё одно некогда очень известное произведение русской литературы XIX-го века родилось в тюремных стенах. Это настольная книга русских революционеров и интеллигентов "Что делать?". Она была написана Н.Г.Чернышевским в одиночной камере Алексеевского равелина Петропавловской крепости в 1862-1863 гг. Удивительно, что роман пропустила цензура: «Что делать?» был напечатан в журнале «Современник». Однако царская охранка быстро осознала свою ошибку: цензора уволили, а книгу запретили. В СССР роман вошел в обязательную школьную программу, а Чернышевский был включен в пантеон пламенных борцов с ненавистным царским режимом (который, прошу заметить, все-таки позволил Николаю Гавриловичу работать в заключении).
Тюремной и лагерной прозе были посвящены работы многих литературоведов, обозревателей, филологов и знатоков литературы. Например, тема тюрьмы в русской и советской литературе была замечательно раскрыта в одноимённой лекции Д.Быкова.
В связи с этим нам представляется очень непростой задачей - писать о вещах и явлениях, которые общеизвестны, и о которых было много написано и сказано. Но, с другой стороны, в прямой связи с главной темой нашего блога нельзя не вспомнить и не сказать, например, о печально известных событиях советского периода - репрессиях в отношении деятелей культуры, творческой элиты страны в частности, и всего народа в целом. Это не могло не получить отражения в литературе. Гулаговская тематика, лагерная проза и поэзия стали неотъемлемой частью литературного наследия второй половины двадцатого века.
В качестве яркого примера приведу историю создания писателем Леонидом Соловьёвым второй части знаменитой дилогии «Повесть о Ходже Насреддине». Эту книгу Соловьев написал в мордовском Дубравлаге. В 1946 году автора любимой миллионами советских читателей книги «Возмутитель спокойствия» арестовали по сфабрикованному обвинению в «подготовке террористического акта», объявили «врагом народа» и осудили на десять лет исправительно-трудовых лагерей. По протекции начальника лагеря, который оказался поклонником творчества писателя, Соловьеву разрешили в свободное время работать над второй частью «Повести...». «Очарованный принц» был закончен к концу 1950 года. Но жизнь в неволе наложила характерный отпечаток на эту книгу. Вторая часть похождений Ходжи Насреддина сильно отличается от первой — она проникнута глубокой печалью, в ней много философских рассуждений. После смерти Сталина писателя амнистировали. Но к тому моменту его здоровье было безвозвратно подорвано. Он умер в 1962 году в возрасте 55 лет.
Добавлю, что по свидетельству современников начальник Дубравлага разрешил Соловьёву работать над книгой при условии, что тот примет его в соавторы. И не просто разрешил, а "организовал" творческий процесс в добровольно-принудительном порядке… То есть по принципу:
Поймали птичка голосисту,
И ну сжимать её рукой!
Пищит, бедняжка вместо свиста,
А ей твердят - пой, птичка, пой!
Фантазиям начальника не суждено было сбыться - соавтором Соловьёва он не стал, и мало того, говорят, якобы и сам следом угодил в лагерь. А жаль - был бы ещё один красноречивый и многозначительный памятник подлости целой исторической эпохи!
Однако, время на месте не стоит. Уроки истории, к сожалению, быстро забываются. Кто теперь из писателей, переживших сталинские лагеря, широко известен читающей публике? Александр Солженицын, Варлам Шаламов. Да, пожалуй, и всё... Благо, их произведения входят в школьную программу. Хорошо, если кто-то теперь может припомнить имена Соловьёва, Домбровского, сценаристов Дунского и Фрида. Горький упрёк, конечно. Но уж, как оно есть...
В связи с этим считаем уместным привести следующие цитаты:
" “Один день Ивана Денисовича” — это же смертная скука для нынешнего зрителя! Безусловно, в нынешнее время это интересно далеко не всем. А после первого просмотра - уже почти никому. Единицам. Тем, кого это коснулось лично..."
(Игоревич А. "Субцивилизация" (записки лагерного садовника). - ООО "Издательские решения", 2025 г. - 358 с.
"Существует немало примеров того, как актуальные в свое время романы сейчас просто, что называется, выдохлись. На роман Рыбакова «Дети Арбата» записывались на два месяца вперед в библиотеках. На «Новый мир» подписка была ограничена. Прошло не так много времени, кто сегодня читает «Детей Арбата» или «Белые одежды» ... ?
(Из письма одному из авторов данной статьи прозаика, литкритика, главного редактора сетевого литературного журнала «Вторник» Игоря Михайлова)
Однако, надо признать, это общая тенденция, касающаяся литературы в целом.
Ещё цитата:
"... Кто читает цикл романов «Бешеный» Виктора Доценко? Или прозаика Денежкину?
А многие ли помнят первого лауреата модной некогда премии «Букер»?
Во времена Пушкина одним из самых популярных романов был роман Фадея Булгарина «Иван Выжигин». Фадей – не из бедных писателей, и Пушкин отчасти завидовал его литературному успеху. Но кто его, этот роман, нынче знает?"
(Из того же письма Игоря Михайлова)
Что касается постгулаговских времён, имея в виду именно отечественную прозу, уже неплохо, если кто-то из современных читателей вспомнит некогда очень известных авторов, таких, как Синявский или Буковский.
Поэзия в этом аспекте, напротив, относительно широко известна, начиная с поэтов-декабристов.
А ведь некоторые прозаические произведения данной тематики в советское время даже издавались! И были когда-то очень известны. А сколько было опубликовано за рубежом, а потом и в перестроечной России, не считая девяностых! Это книги Л.Леонова, В.Туманова, В.Майера, М.Дёмина, Г.Тушкана, Л.Шейнина, Ю.Ветохина, Е.Карасёва, Л.Габышева и многих других авторов.
Цитата (/gorky.media/:
Принято считать, что корпус «лагерной» литературы советской эпохи в первую очередь составляет мемуаристика политзаключенных (распространявшаяся в околодиссидентских кругах), и за литературное отображение ужасов тюрем, пересылок и колымского ада символически отвечают именно те, кто был осужден по многочисленным пунктам печально знаменитой 58-й статьи. С этой точки зрения может показаться, что для писателя пребывание за решёткой — драма всегда нравственная, а ключевой вопрос для героя (и автора) — какова степень падения человека и какими из своих ценностей можно жертвовать, дабы его избежать.
Крайняя точка этого спора — бескомпромиссная позиция Варлама Шаламова: тюрьма есть абсолютное зло. «Автор считает лагерь отрицательным опытом для человека — с первого до последнего часа. Человек не должен знать, не должен даже слышать о нем. Лагерь — отрицательный опыт, отрицательная школа, растление для всех — для начальников и заключенных, конвоиров и зрителей, прохожих и читателей беллетристики» («О прозе»). В кухонных спорах 70-х было принято противопоставлять этому точку зрения другого титана, Александра Солженицына, который искал и находил что-то человеческое в нечеловеческих условиях лагерной жизни, от маленьких радостей до дружбы на долгие годы, и вспоминать Ивана Денисовича, остро ощущавшего удачу каждого прожитого дня.
Однако современному читателю значительно менее известны книги авторов, строивших на тюремном материале произведения не философские, а жанровые, — хроникеров и бытописателей этого странного и страшного подземного мира, отделенного от обычного столь тонкой гранью закона, что они то и дело перетекают один в другой, взаимно разрушая (или обогащая) друг друга. Уголовный мир тут часть обыденной повседневности, так что соскальзывают в него подчас с шажка мелкого почти до неразличимости. Часть этих книг читает мораль, другие бунтуют против самого понятия морали; часть эксплуатирует лагерный опыт, иные скорбят о нем, — но можно ручаться, что о самой возможности существования многих из них вы даже не подозревали.
Конец цитаты.
Ещё цитата (polka.academy):
После оттепельных публикаций текстов о сталинских репрессиях наступают новые заморозки — тюрьма и лагерь остаются реальной перспективой для любого инакомыслящего, начиная с процесса Синявского и Даниэля диссиденты оказываются на скамье подсудимых один за другим. Тюрьма воспринимается уже не как смертный опыт, о котором могут поведать редкие возвращенцы с того света, а как метафора русской жизни в целом, modus vivendi советского человека. Довлатов впервые пишет о лагере с точки зрения надзирателя, а не заключённого, показывая, что разница между двумя этими состояниями вполне условна; Буковский и другие диссиденты-сидельцы описывают свой опыт почти как робинзонаду, создают инструкции по психическому и физическому выживанию; Габышев рассказывает о детской исправительной колонии, где насаждается кодекс звериной жестокости.
На страницах блога мы ещё неоднократно обратимся к произведениям указанных выше авторов советского периода, в том числе послегулаговской литературы.
Конец цитаты.
В постсоветские годы среди массы литературы, касающейся данной темы, серьёзной прозы, если разобраться, не так уж много. В основном, это было данью своеобразной моде на субкультурные "ценности" да околокриминальные и маргинальные поветрия. Однако они даже отдалённо не напоминают художественные исследования. Большинство авторов явно знакомы с этим вопросом поверхностно, понаслышке, а их книги - сплошная профанада, связанная с банальным незнанием вопроса. Крупных, запоминающихся, наполненных серьёзным содержанием - единицы...
Ещё одна цитата из предыдущего источника:
В постсоветское время, у Лимонова и Рубанова, тюрьма окончательно приобретает метафизическое измерение, парадоксальные свойства пространства внутренней свободы в несвободном государстве.
Конец цитаты.
Итак, взять последние два десятка лет - кого знает читатель? Лимонова. Может быть, Рубанова, Земцова. Ну и кое-какие мемуары известных людей, угодивших за решётку.
Всё то, о чём было сказано выше, отнюдь не означает, что мы ратуем за приоритетную популяризацию тюремно-лагерной литературы, как говорится - в массы! Вовсе нет. Каждый сегмент должен занимать своё место и в культуре, и в искусстве, и в литературе, но...
Хотелось бы напомнить то, с чего начиналась данная статья. Как ни поверни - а это часть истории нашей страны! И пишут эту историю заключённые.
Однако, новый "Архипелаг ГУЛАГ" пока так и не появился на свет...
Нужен ли он вообще? Будет ли он интересен читателю сегодня?
Насчёт интереса широкой аудитории читателей признаемся честно - сомнительно. А вот по поводу первого убеждены - очень нужен! Ведь сама-то тема никуда не делась, как и острота связанных с ней общественных проблем. Они не ушли в прошлое и не стали менее актуальными, как бы ни старалось общество от них увильнуть, отвернувшись и закрыв глаза.
Киноиндустрия - да, не обходит эту тематику вниманием, но увы - в сценариях сплошь и рядом та же профанационная халтура...
Может быть, наша статья содержит слишком резкие, категоричные суждения, и в чём-то мы неправы. Но тем не менее, полагаем, что читатель вправе (и должен!) знать, что творится рядом с ним - в реальном мире и его скрытых субмирах и субмирках!
Вот этому-то, по большому счёту, и посвящена работа блога "Невольная проза".
Благодарим за прочтение.
А.Игоревич,
П.Слобожанин.