Вечером за бокалом рома, вновь в персидском халате и вновь с разговорчивым котом на коленях, однако без зрительниц и без Ивана, поскольку те затаились на мансарде, Павел поделился:
– Вертится в голове вопрос, почему французам нравится кушать на виду у других, а русским не нравится. Вот вы как думаете?
– Может быть, они более открыты, а мы закомплексованы? — попытался угадать Кузя.
– Может быть! Принимаю такую версию. А как вы думаете: может ли еда восприниматься греховной?
– Греховным может быть мясо, украденное из общего котла! — уверенно заявил Михалыч.
– Вот-вот! То есть мы не только крали из общего котла, но уже так привыкли к этому, что поедание воспринимаем как обязательно украденное.
– Поэтому стыдимся и прячемся, — дополнил Кузя.
– Благодарю за солидарность! А стыд и даёт закомплексованность, о которой вы сказали! — вывел Павел.
– Это значит, что, перестав воровать, русские станут французами!
– Гм! К такому выводу я ещё не приходил, сир! Может быть, лучше французов научить воровать?
– А может, они просто стыд потеряли?! — парировал Михалыч и погладил себя по животу. — У нас он всё-таки есть!
Все рассмеялись.
Сделав паузу, Павел спросил уже серьёзно:
– Так вы надумали встретиться с президентом?
– А он согласится? — переспросил Михалыч.
– Я не стану сообщать о состоянии Петра, но от его имени могу передать, что встреча состоялась и вы этого желаете.
Кузя с Михалычем переглянулись.
– У вас есть то, что может заинтересовать его, — рассудил Павел. — Он падок на такие вещи, а это значит, что можно вести диалог. Однако его сразу заинтересует не практическое использование, а применённые технологии. Насколько этим можно рискнуть, решать вам! В наших парапланах применён водород для поднятия крыла, пробовали гелий — утекает, но каким образом ваши шарики поднимают толпу людей и как перемещается в пространстве?! — Полагаю, что вопрос изучения затянется очень надолго!
– Всё равно надо встречаться, — решил Кузя, — да и, в конце концов, мне не жалко — пусть изучают.
Павел деликатно уточнил возможность пользоваться Букетом и ушёл спать.
Ночью Павел улетел. Утром Кузя обнаружил в дровянике карту, развёрнутую на столе, где были заштрихованный район и номер фона. И район оказался тем самым, где ранили Петра.
***
Кузя позвонил и представился народом России, чтобы определить для себя, имеется ли смысл лететь. Ответивший оказался уже не взвинченным, но говорил по-прежнему в официальном тоне. Представившись Богданом, он извинился за свою горячность в том разговоре, на что Кузя сходу предложил пообщаться воочию.
– Ну заходите, если вы недалеко, — выдохнул собеседник.
Скафандр вновь поздоровался, подав перчатку, но Богдан вновь завёл руки за спину, пояснив с сожалением:
– Простите меня! Не моими руками приветствовать Народ России!
Штабом на сей раз была просторная чистая хата, в которой только форма напоминала о войне.
– Я сам отвёл подразделение на эту высоту, — ответил Богдан на повторенное предложение. — Низина отсюда видна как на ладони, и для тех, кто занял её, просто глупо оставаться под вероятным ударом. При тех средствах, которыми нас обеспечили союзнички, глупцы, как живые мишени, но я не хочу стрелять: я не хочу больше крови.
Кузя вновь объяснил, что выправление линии необходимо в целях стабилизации, на что Богдан ответил:
– Мне осталось меньше года до отставки, и я хочу в этот срок не допускать потерь, как с нашей стороны, так и с той, и чёрточка на карте не аргумент для того, чтобы подставлять себя и других! Эта глупейшая война спровоцирована спесивыми дураками! На этой благодатной земле надо жить, а не воевать, ведь здесь сунь оглоблю в землю — телега вырастет, а сейчас растут лишь дикий бурьян да лютая ненависть! Если вы так ратуете за линию, то убедите тех глупцов отойти на прежние позиции — я продвигаться не стану — пусть низина останется нейтральной! Я бы вообще оставил нейтральным весь край, который решил жить отдельно: нехай буде гречка, аби не суперечка — никто не будет счастлив в насильственном браке!.. Спесивые дураки загнали нас в капкан: зазнавшиеся магнаты решили, что деньгами можно бомбить и разрушать, продажные радикалы устроили шабаш, зарвавшиеся отщепенцы наплели галиматью, обиженные парии на карачках поползли к соседнему царю, а тот вознамерился увековечиться в истории, возомнив себя самодержцем-завоевателем, — гребе, як кинь копитом!..
Речь Богдана была богатой, сдержанно-эмоциональной и проникнутой жизненным опытом, мудростью, напомнившими о Романе, о Бо, и всё же он, несмотря на отказ в рукопожатии, выражался не в тоне конфронтации, а, скорее, искренно скорбя о сложившейся ситуации. Кузя готов был принять всецело позицию Богдана, но всё-таки пытался убедить, повторяя слова Петра.
Они беседовали долго. Богдан изъяснялся на русском, но при этом вставлял украинские выражения, которые наверняка были пословицами и поговорками. Чувствовалось, что родной для него украинский, но он поразительно богато владел русским — не в пример тому, как бедно общались мужики в строительной бригаде.
Как ни старался Кузя, Богдан так и не изменил решение, однако предложил звонить, если будет в том нужда.
На прощанье скафандр вновь подал перчатку, но Богдан снова не ответил взаимностью, растолковав иначе:
– Эта война разрушила мою семью, убила сына, и ненависть живёт в моём сердце, и руки мои — в крови!
Энэр наведался к командованию «дураков» и, убеждая, пригрозил, что их всех могут расстрелять, как цыплят, но командование осталось глухо к потоку разума.
Скафандр снова занялся шинковкой и всем советовал уносить ноги. Когда крупное оружие было уничтожено и настал черёд автоматов, Кузя позвонил и попросил без малейшей надежды: «Повертаемо вам!»
– Я помогу, — согласился Богдан.
Обстрел начался с ближнего края при безопасном расстоянии до «целей».
Умные последовали совету Энэра, трусы поспешили за ними.
Позднее, осмысливая разговор с Богданом, Кузя, хранивший уважение к Роману, готовому пойти в атаку в одиночку, осознал, что Богдан достоин куда большего уважения: не проливать крови ненавистного врага — это высшая доблесть. А кроме того, обострилось угрызение совести, ведь руки Кузи тоже в крови.
***
Павел вернулся так же ночью, но до утра сидел на кухне, по капельке попивая ром. Даже Скоти не составил ему компанию: дремал на диване.
Павел обрадовался проснувшемуся Кузе и с удовольствием принял от него бутерброд, но от кофе отказался.
– Президент согласился встретиться с вами, — сообщил Павел в гостиной.
– Ну что ж?! Пусть так! — ответил Кузя столь же обыденно.
– Встреча назначена на послезавтра.
– Ну... хорошо!
– А завтра утром за вами прилетит самолёт.
– Зачем?! — удивился Кузя.
– Вот и я думаю об этом.
– И что вы думаете?
– На первый взгляд кажется, что это проявление вежливости...
– А на второй?
– В верхах нашей службы ведутся рассуждения о том, кому достанется скафандр в случае естественной смерти.
– Ба-а! — у Кузи аж кусочек бутерброда выпал, едва не попав в чашку кофе.
– Вот именно! И нельзя забывать, что стреляли в вас намеренно, и целью был Энэр, а Пётр — расходным материалом.
Кузя молчал, Павел не перебивал размышления, а Скоти глядел испуганно.
– Ну так я уже сегодня могу быть в Москве, — наконец выдал Кузя.
– Примут как оскорбление!.. Хотя на самом деле они предпочитают навязывать свою форму отношений, и отказ от предложенной формы воспринимается как враждебность.
Как обычно, на запах кофе подошёл Михалыч.
– И что вы думаете? — озадачил Кузя.
– А вы обсудите, — посоветовал Павел, — время в запасе есть.
Он прикончил бутерброд и ушёл.
Кузя угостил друга съестным и новостью.
– Убьют?! — предположил Михалыч.
– Не знаю, — двинул плечами Кузя.
– Чем тебя могут убить?
– Кабы знать!
– Излучение, нейтронная бомба... — принялся перечислять Михалыч. — Ну, атомную-то не будут?!
– А что после неё найдут?! Им ведь скафандр нужен!
– А может ли его надеть другой?
Кузя озарился родившейся мыслью:
– Михалыч, а попробуй! Что будет?!
– Да ты что?! Я боюсь!
– Ну вот! Опять испугался! А подвозить меня не страшно было?!
– Ну ладно! — решился Михалыч и поставил условие: — Только попробовать!
– Тогда подождём Настю, — решил Кузя, — нам комната нужна.
Друзья поговорили на прочие темы, а потом Михалыч как сорвался:
– Да щас я её разбужу!
Михалыч вернулся. На столике в гостиной появился завтрак, заказанный для Насти, Скоти так же ждал, скосив лицо, а Насти всё не было.
– Да сколько ждать?! — опять вспыхнул Михалыч и ушёл.
Настя в сопровождении Михалыча пришла недовольная. Недовольно бухнулась на диван, да так, что кот аж подпрыгнул. Скоти спрыгнул на ковёр, не издав ни звука, но два огненных снопа сокрушали: «Вы, мамзель, совсем ошалели?!»
Кузя предложил Насте угощение, но она недовольно отвернула носик.
– Да ладно, пошли! — позвал Михалыч, и Кузя последовал за ним.
***
В комнате бросилась в глаза «боевая» рубашка. Настя ходила в сарафане Галины, а пятнистый костюм, предоставленный Павлом, ожидал своего часа. Михалыч же носил подаренный пятнистый костюм, поскольку рабочие брюки, местами рваные, смотрелись хуже. Рваную окровавленную майку Михалыч выбросил, но «боевую» рубашку решил сберечь. Выстиранная, она лежала, как музейный экспонат.
Кузя сменил вид на серебряный костюм и снял куртку. Михалыч скинул пятнистую куртку и уже не понаслышке ощутил тяжесть серебряной. Пузо Михалыча, хоть и невеликое, не позволяло застегнуться куртке.
– Ну как? — поинтересовался Кузя.
– Сам видишь, как! — выдавил Михалыч.
Кузя хотел снять брюки, но Михалыч остановил его: «Не полезут!»
– Может быть, Насте дать примерить?
– Ты что?! Бабе?!.. Потом три года будешь делов разгребать!
– Мне просто хочется узнать, сохранятся ли способности.
– Ну ладно! Штаны дай, а куртку не давай!.. Тебя первого и порежет!.. А потом выть будет.
Недовольство Насти прошло. Она умяла завтрак и разглядывала одежду в каталоге, а Скоти исчез: не остался в компании с «ошалелой».
– Я хочу вот это, — показала Настя.
– Будет тебе! Пойдём! — пригласил Михалыч.
Настя вошла в комнату, и Михалыч предложил ей надеть серебряные брюки. Кузя стоял у окна в рваных штанах Михалыча с голым торсом.
– Я что, здесь должна?! — попыталась возмутиться Настя.
– А то тебя никто голой не видел! — съязвил Михалыч.
Настя с виноватым видом послушно сняла сарафан, а Михалыч всё же отвернулся от созерцания. Настя взялась за брюки и чуть не упала от тяжести с возгласом: «О-о!!!»
– Помоги ей, Кузьма! — попросил Михалыч, не глядя.
Кузя помог, а Настя не упустила возможности прижаться к нему грудями. Физически это оказалось усладой, а морально — отвращением.
Брюки надели, не снимая колготок, но они всё равно оказались великоваты. Кузя подал рубашку Михалыча, и Настя, надев, заправила её в брюки. Брюки снизу коробились. Мужики ждали мнения: «Ну как?»
– Да ничё! Нормально! А что? — выдала Настя.
– Не тяжело? — уточнил Кузя.
– Да нет, — ответила Настя спокойно и вдруг завизжала: — А-а-а-а!!!
Она, как ошпаренная, не сняла брюки, а выпрыгнула из них...
Кузя и Михалыч отпаивали Настю чаем, соками, угощали шоколадом и пирожными, но, сколько ни пытались добиться пояснений, что произошло, так и не дождались внятного ответа.
По утрам Иван и Галина подолгу спали на мансарде, но дикий крик побудил их поинтересоваться, что произошло. Они присоединились к компании в гостиной и стали свидетелями пытки сладостями.
Пока они угощались, Кузя и Михалыч прояснили ситуацию, и Галина вызвалась стать следующим подопытным кроликом — она никогда не видела серебряных брюк на Кузе и подумала, что они получены через Короб. Иван, предупреждённый, что брюки очень тяжёлые, помог Галине надеть их, пока прочие отвернулись.
– Ну всё! — сообщила Галина, довольная, что брюки оказались впору.
– Тяжело, наверное?! — с сочувствием молвил Иван.
– Не-ет!!! Ничуть не тяжёлые! — эмоционально заверила она, намереваясь оставить себе такую броскую обновку.
На ней, и впрямь, смотрелось хорошо, и с минуту она лелеяла надежду, что снимать не придётся, а Кузя и Михалыч ждали... и дождались: удовольствие на лице Галины сменилось гримасой удивления, которая сразу превратилась в ужас. Крик разнёсся по дому до содрогания стен!
Теперь уже Галину отпаивали чаем, кофе и соками и пытались дознаться, что произошло, но с тем же результатом.
На сей раз пришёл заспанный Павел. Он старался сохранять благородный вид, хотя недовольство просачивалось: после бессонной ночи ему казалось, что он только успел закрыть глаза.
Михалыч попытался объяснить причину крика, но Павел прервал: «Брюки-то МУЖ-СКИ-Е!!!», — и отправился досыпать.
Никто так и не понял, шутил ли он и что этим подразумевалось.
После двойной неудачи Кузя только уверился в скафандре и вечером на вопрос Павла ответил: «Полечу!»
– Предлагаю другой вариант, — возразил Павел. — Если мы сообщим, что Энэр ранен, то это не только даст возможность попросить о встрече, уже находясь в Москве, но и введёт президента в заблуждение, якобы Энэр уязвим.
– Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что это ваш способ проверки на честность. Я не хочу кривить душой! — настоял Кузя и пояснил: — Мне как-то противно становится, словно жабу проглотить!..
– Мне бы вашу чистоту! — ответил Павел со вздохом и, развернув карту, указал на ней взлётно-посадочную полосу, а потом тоже признался: — Нам самим приходится лгать, когда задают вопросы в лоб и ответить надо сиюсекундно перед человеком, который сверлит взглядом получше, чем детектор лжи!
Кузя взглянул на Павла, подумав при этом, говорить ли об индикации, и машинально скосился на неё, хотя та и боковым зрением улавливалась хорошо, а Павел будто взгляд прочёл:
– Допускаю, что у вас имеется детектор лжи... Если я когда-нибудь и солгал, то без умысла скрыть правду. При этом отмечу, что наш детектор лжи я умею вводить в заблуждение! Что же касается вашего общения в верхах, то имейте в виду, что зачастую вы говорите больше, чем хотите... А на скользкие вопросы лучше не отвечайте совсем: у вас имеется такое право в отличие от нас!
***
Подлетая к аэродрому, Павел вновь высказал своё мнение:
– И всё же я против! Опасна власть, когда с ней совесть в ссоре! Можно сослаться на любую причину: погода, настроение, недосыпание, головная боль... но лететь опасно!
– Благодарю за искренность! — выдал Кузя, не желая спорить.
– Тогда звоните, — Павел протянул бумажку с номером.
– До встречи! — метнул Кузя и спрыгнул.
Командир полка проводил Энэра до самолёта, пожелал удачи, как лучшему другу, и обнял на прощание.
Возле истребителя с двумя поднятыми фонарями ожидал пилот в высотном снаряжении. Трап, ведущий наверх, придерживали два солдата. Пилот помог Энэру разместиться на заднем сиденье и захлопнул фонарь.
«Пусть будет так!» — ещё раз решил Кузя.
Пилот лихо запрыгнул в передний отсек и также захлопнул фонарь. Солдаты откатили трап. Сопровождавшие отошли и дружно помахали. В этом параллельном махании было что-то марионеточное.
Донёсся голос пилота, говорившего по радиосвязи, засвистели двигатели, свист перешёл в вой, а затем снова засвистел, и самолёт покатился.
На взлётно-посадочной полосе свист возрос многократно мощно, пробирая вибрацией, и земля побежала, разгоняясь всё больше...
Кузя никогда не летал на истребителях. Зрелище захватывало. Земля резко ушла вниз, а потом — назад, оставив впереди только небо. Засияло солнце, и стекло скафандра потемнело. Вибрация прокатывалась волнами по пальцам, но в теле не ощущалась.
Небо снова переместилось вверх, как положено, а земля уже легла сплошным ватным покрывалом. Зато сверху небо стало тёмно-синим. Вдруг небо ушло вправо, а слева всплыло белое покрывало, на котором показались длинные светло-серые полосы. Кузя смотрел, как полосы разворачивались, но покрывало снова ушло вниз.
Он вызвал глобус, но тот заслонился сообщением: «Для коррекции геопозиционирования необходимы Болид или Центурион».
– Ну да! Вот прям щас!!! — возмутился Кузя, но, остыв, укорил себя за то, что всегда скидывал непонятное.
Он опять выбрал «Болид», и опять всплыло сообщение о необходимости соответствующего Короба. Кузя чмокнул на апгрейде и тогда смог начать чтение.
Припомнилось, что строки о спутниках он уже встречал, и вновь, как и тогда, взяла оторопь от мысли, что придётся разбираться в том, в чём он не ведает «ни уха ни рыла».
Он читал. Натыкаясь на непонятное, строил предположения и читал заново, подстраивая понимание под эти предположения. Он допёр, что «Болид» может поразить любую цель на Земле, но никак не мог понять, зачем ему это.
Кузя приметил, что впереди снова оказалось солнце, снова потемнело стекло, но текст остался также различим, как и прежде.
Он продолжил чтение, но вскоре солнце нырнуло под самолёт, а впереди оказалось белоснежное одеяло. Кузя продолжал смотреть на буквы, но сознание уже не воспринимало их.
Резкий хлопок вернул его в реальность, а текст исчез — загудел вой, и Кузя увидел, что переднего фонаря не стало, исчез и пилот. Там, в передней кабине, были видны приборы, штурвал и прочее, а в его кабине всё это явно имело место, но было убрано, а для вида сделана отделка пластиком.
Кузя потянулся к ручке фонаря, но она легко вышла из своего гнезда и осталась в руке.
– Вот так! — осознал Кузя, — Вот тебе и ответ!
Вой становился всё сильней. Интуиция подсказывала, что падать с самолётом опасней, и скафандр попытался выдавить стекло — стекло лопнуло и стало разлетаться кусками. Воздух, плотный, как струя бранспойта, врывался в кабину, обстреливая скафандр осколками стекла. На всякий случай Кузя скомандовал: «Зеркало!», и вновь старался выдавить, но уже не стекло, а зубастую раму фонаря. За неё трудно было зацепиться, рама изгибалась, сопротивляясь давлению, появились вмятины под рамой, позволяя поддеть, и желаемое всё же исполнилось...
Скафандр вывалился наружу и, пронесясь между двух хвостов, окунулся в облака. Кузя ощущал вращение. Он сменил вид на серебряный костюм, расправил руки и, чувствуя пальцами поток воздуха, сгруппировался для стабилизации.
«Я пробью эту ватную тьму!» — вспомнилось невесть откуда, и тотчас вывалился из облаков. Взору предстала земля, затенённая сплошным одеялом.
В затяжном прыжке Кузя был всего раз, что было подарком от генерала. Хорошо помнилось это восхитительное ощущение. Свобода! Полная Свобода!!!
Вдалеке сверкнула грязная вспышка.
«Самолёт!» — понял Кузя, а сам любовался на далёкие прямоугольники полей, изгиб реки, двойные строчки грунтовых дорог. Он знал, что земля приблизится резко, но хотел насладиться моментом — пусть даже последним.
Земля надвигалась, и стали различаться машины и танки, но осознать это уже не осталось времени.
«Скафандр!» — скомандовал Кузя.
Земля приняла и ударила объятьями прямо в лицо!
Ударила... но неведомой силой оттолкнула обратно. Перед Кузей опять всё вращалось. Он машинально попытался сгруппироваться, стараясь ощутить поток, но перед ним оказались облака. Он подвигал пальцами, пытаясь ощутить ветер, и лишь тогда сообразил, что это не душа поднимается в небо, а тело несётся к облакам.
«Урра-а! Это Зеркало сработало!!!» — догадался Кузя.
Снова сменил вид на серебряный костюм и уже ощутил себя не камнем, а птицей, а душа вовсю ликовала и пела!!!
В облаках о возможности «воздух кусать» вспомянул и сполна насладился, а потом светозарной глазнице обнять удалось, и опять провалился.
Обнимая туманы руками, иллюзорно крутя облаками, рвя завесную рать, учудил проорать: «Мы не меряем землю шагами!!!»
Виражами чудя, пел: «С готовностью я сумасшедшие трюки познаю!» Увидав озерцо, словно неба лицо, цель поставил: «Я в небо влетаю!»
Руки сдвинул, как ястреб, назад, и крылатый точнейший снаряд устремился к мишени, а строчки дорог норвили приманивать взгляд.
Но Упёртый, как лазером, цель указал, и решение переманить безуспешно пытался машин арсенал, только:
– Зеркало... отключить!!!
Глава III. Отчего так в России берёзы шумят
Белый диванчик пыжился, вовсю стараясь выглядеть солидно, но (куда ему?) никто внимания не обращал. Хотя взгляды-то уже появились... Наконец-то седобородый старичок, плетущийся в лаптях усталой походкой, завидев диванчик, произнёс довольно: «Ну вот! Лёгок на помине!» — уселся и сразу принялся расплетать подвязки-оборки, а потом, аккуратно отставив лапти в сторону, уставился вниз...
А внизу ярко светилось белое одеяло, под обширной сенью которого на скромном бережке...
Мощный взрыв, произошедший когда-то, оставил скошенную воронку: один склон оказался крутым, а противоположный — пологим. Со временем дожди образовали озерцо, а склоны поросли лохмами травы. Солдаты, занимавшиеся на полигоне строительством мишеней для авиации, избрали озерцо местом отдыха, в котором при желании можно было искупаться. Даже тем, кто не купался, нравилось сидеть на берегу, бросая камешки в воду, вспоминая о доме, мечтая о свободе.
Фанерных танков и машин рота построила много. До учений оставалось ещё две недели, и одно отделение оставили для латания дыр: ведь строили по принципу «тяп-ляп». А чего стараться, если всё равно превратят взрывами в куски?! Даже бетонное укрепление, построенное добротно, на которое зимой потратили массу сил и соплей, разлетелось на куски от одной бомбы. Стоило ли стараться штыковать этот бетон?!
По поводу фанерных мишеней командование само распорядилось экономить саморезы, вот и начинали стучать мишени даже от лёгкого ветра.
Спали в машине и в палатке. Еду готовили на печке в КУНГе, благо что консервов и торфяного брикета было в достатке.
После окраски мишеней генератор увезли, и возможности подзарядить фоны не стало. Так и осталось отделение без связи.
Солдаты добросовестно устраняли фанерный стук, а потом отдыхали у воды.
Сержант с Ковыляевым уже два дня как уехали за запчастью — и пропали. Копатыч, как обычно, копался в машине, Пепик, как всегда, где-то ходил в одиночку, а Стан, Киря, Сэм, Куцый и Илья расположились у воды.
День выдался пасмурным. Поутру желанием искупаться возгорел только Стан, но и в нём огонь вскоре угас — сидел с посиневшими губами. Киря, так уж повелось, исполнял роль аниматора: травил анекдоты, кривлялся, цеплялся к другим. Компания лишь мельком усекла, что какой-то снаряд угодил в озеро, и никто даже глазом моргнуть не успел, как всех шибануло волной, похлеще цунами. Кирю, стоявшего, снесло, как взрывом, а остальных, лежавших и сидевших, смыло обратным потоком.
За долю секунды до того, как вздыбилась вода, Кузя приметил солдат на берегу, и мысль: «Не убить бы!» — сверлила, пока скафандр всплывал обратно.
Всплыл на поверхность, и увиденное зрелище впечатлило и напугало: по берегам, окаймлявшим озеро, неслись бурные потоки воды, а солдат не было видно. Как камешки выпрыгивали из-под ног, так и вода в озере, оказавшемся огромной воронкой, разметалась по её склонам и, возможно, ещё дальше.
Сменив облик на более проворный костюм, Кузя поплыл туда, где были солдаты, и увидел одного барахтающегося.
Мощными гребками Кузя доплыл до тонущего, но тот уже не барахтался, а, держась на воде, отплёвывался.
– Где остальные? — пропыхтел Кузя, сохраняя какую-то нереальную надежду.
– Не знаю! — выплюнул тот.
– Сколько вас?!
– Пятеро!
– Доплывёшь до берега?
– Не знаю!
Кузя оценил, что парень держится на воде, и нырнул. Вода была грязная, но зеленью мерцала её поверхность и особым образом светился парень на ней. Кузя нырнул глубже и сразу заметил ещё одного светло-зелёного на тёмном фоне, который двигал руками и ногами, оставаясь на глубине. Подплывая к нему, приметил третьего — неподвижного.
Первый уже подплыл к берегу, когда Кузя вытащил ещё двоих.
– Откачивай! Позови ещё кого-нибудь! — приказал Кузя и снова ринулся в воду.
Прошло немало времени, пока он отыскал ещё одного и выволок его на берег. Состояние здоровья показывало девяносто процентов. Двоим, поднятым ранее, оказывали помощь двое.
– Так что, нашёлся пятый?! — обрадовался Кузя.
– Нет! Это Копатыч! — ответил тот, кто выплыл сам.
– Там Киря возле машины! — указал рукой названный Копатычем.
Кузя поспешил наверх, где над краем воронки виднелась крыша КУНГа.
Парень лежал возле колеса, из головы текла струйка крови. Индикация здоровья показала семьдесят процентов, а всплывшее сообщение предложило поместить раненого в Короб Оздоровления.
Пара вертолётов, пролетевшая над головой, пошла в разворот, что могло говорить об опасности. Кузя схватил Кирю и собрался спуститься к остальным, как увидел ещё одного солдата.
– Беги, помогай! — приказал Кузя.
– Не пойду я, — пробурчал тот.
– Спускайся! Надо вместе быть! — потребовал Кузя и направился к парню.
Тот попятился, явно норовя пуститься в бега.
«Неладно!» — встревожился Кузя, оглянувшись, и включил индикацию. Сразу на небе появился треугольник невидимого беспилотника, а вертолёты обозначились более заострёнными треугольниками.
– Как бы не начали стрелять! — обеспокоился Кузя и поспешил вниз, бросив парню: — Беги за мной, если хочешь жить!
У одного вода текла изо рта тонкой струйкой, у другого уже шла пена. Времени на продолжение не было.
– Пацаны! Все в кучу! — скомандовал Кузя, но никто не поторопился.
Не вдаваясь в подробности, поскольку объяснять не было времени, он свалил всех в кучу и лёг сверху, стараясь прикасаться ко всем. Вертолёты закончили разворот, а отказавшийся солдат так и не пришёл.
Ракеты разнесли машину в клочья, Кузя вновь оказался в скафандре, а вертолёты пророкотали над головой.
Скафандр оглядел небо: беспилотник так и висел вверху, вертолёты в новый разворот не пошли, а вдали обозначилась пара новых треугольников — ещё более заострённых.
Кузя, восстановив облик, использовал время на то, чтобы все держались за руки поочерёдно — здравомыслящие и бессознательные, — вялые руки за секунды были стянуты солдатскими поясами, а для гарантии все руки сомкнулись кольцом.
Новый удар пришёлся по ним — в облаке земли, взметнувшейся к небу, кольцо рук и тел мягко опустилось на дно новой воронки, которую вскоре залила вода.
– Я не понял, где мы?! — послышался голос того, кто выплыл сам.
– Только не отпускайте руки, пацаны! — ответил Кузя.
– Боже мой! Где мы? — вплёлся новый голос.
– Всё в порядке, пацаны! Только не отпускайте руки! — снова попросил Кузя.
– А что делать? — вопросил Копатыч.
– Только ждать и не отпускать руки! — настоял Энэр.
Сам он при этом видел состояние здоровья всех шестерых, и это вселяло надежду.
Взрывы продолжались, берег был срыт полностью, и вновь испечённая воронка засыпана землёй.
Столб пыли и дыма, за которым ничего не было видно, медленно оседал, но приборы самолётов видели даже сквозь землю.
– Так мы живы?! Как-то тяжело говорить стало! — подал голос первый.
– Живы будете, если не отпустите руки! Благо, что вообще говорить можем!
– А что делать? — повторился вопрос другим голосом.
– Давайте познакомимся! — предложил Кузя.
– Я — Стан, — представился первый, немного погодя.
– А меня Семёном звать, — добавил второй.
– Мы его Сэмом зовём, — уточнил Стан.
– И нравится тебе Сэмом быть? — спросил Кузя.
– Да сначала не нравилось, а потом свыкся.
– А где Копатыч?! — забеспокоился Кузя.
– Да здесь я, — последовал ответ...
Была темнота. Познакомились. За разговором, пусть нелёгким, отошёл страх. Парни вкратце рассказали о полигоне, фанерной технике и сломавшейся машине.
– А что теперь будет? — спросил один из них.
Как ответ на вопрос, небо над ними полыхнуло, сонмы тонн земли взметнулись вверх, но приказ держать руки прозвучал громче взрыва.
Братство кольца очутилось на дне новой воронки, оказавшейся больше прежней, но уже без воды.
Для кольца всё произошло, как на экране кино со звуком хлопушки, от которой очнулся ещё один, а Кузя догадался-таки о необходимости Экрана.
Ночью поблизости был высажен десант, который окружил местность, а ближе к утру из огромной воронки вылетел невидимый Букет, унося бодрствующих и спящих.
Утром прибывшие сапёры принялись извлекать из земли тонны осколков, а прошедший днём ливень заполнил дно воронки грязью, скрыв следы.
***
Глобус по-прежнему выдавал сообщение о необходимости коррекции геопозиционирования, но примерное место всё-таки показывал: сиреневая стрелка обзавелась окружностью возможной ошибки. Этого было достаточно, ведь на глобусе ещё не появилось ни одного российского города. За неимением цели, Букет плыл медленно над верхушками деревьев. Кузя держал руку Кири, выискивая место, где можно будет остановиться. Требовалось поместить раненого в Чёрный Короб. Однако тот делал дальнейшее передвижение затруднительным, поскольку и так уже было тесно.
Стан и Копатыч взирали с высоты, держась за трубы, Киря по-прежнему был без сознания, Илья, Сэм и Куцый сидели рядом на корточках, придерживаясь за стопку белых квадратов. Здоровье Ильи и Куцего ещё нуждалось в восстановлении, и, чувствуя это, они сохраняли контакт с Кирей.
О Букете Кузя сказал парням, что это секретная техника и о ней мало кому известно. Поначалу они с восторгом приняли это известие, но быстро пообвыклись. О себе Кузя говорил неохотно, а о перспективе парней сообщил, что возвращаться в часть им нельзя.
О произошедшем Кузя прямо сказал, что это были не учебные, а самые настоящие боевые взрывы, и что все могли погибнуть. Он предположил, что о парнях могли забыть, и сказал об этом, хотя догадывался, что парней предпочли списать как погибших на учениях. Семён жалел глупого Пепика, хотя положительных мнений о вечно блуждавшем не было. Однако в том, что Пепик предпочитал одиночество, вина лежала на Кире, поскольку тот постоянно цеплялся к нему и издевался словесно.
Букет вновь пролетел над какой-то деревушкой, но Кузя не решился сделать остановку в обилии глаз. Заводские трубы, показавшиеся вдали, говорили о том, что там был какой-то городишко.
Кузя раздумывал, опаснее ли город, чем деревня. Припомнился заброшенный завод, где он охранял технику, — завод, на котором вполне можно было разместиться Букету и всей компании.
Они плыли над лесом, но пока Кузя раздумывал, лес закончился, и неподалёку проплыл одинокий ухоженный дом. За ним последовала масса бесхозных развалюх, заросших крапивой и малиной. Описав круг, Букет вернулся к дому. Между ним и лесом была луговая полоса, удобная для приземления.
***
Ермолай уже давно жил на пасеке один. Было время, когда поживали на ней всей семьёй, но дети выросли и разъехались, а жене стало скучно. Ей приятней было сидеть на скамейке у подъезда, болтая с соседками о пустяках да бестолково обсуждая-осуждая всех проходящих.
Вместо того, чтобы счастливо жить под солнышком да радоваться всему, что есть под ним, лезут бабы в чужую жизнь и считают это за упоение!
Ермолай продал корову и сократил число пчелосемей, но оставлять это дело не хотел. Пчёлы были как родные, а выросшие дети — как перелётные птицы. Редко те приезжали. Поначалу родители скучали, да со временем смирились: если и приедут, так словно для того, чтобы отметиться, — галочку поставить да денег выпросить.
Мёду хватало, но в город ездил редко, да и машина барахлила. Бывало, встанет на дороге, и Ермолай долго ищет причину. Даже ночевать в машине доводилось. Вот и в последний раз докатил его буксиром лесничий на своём внедорожнике, да и посоветовал купить новую. А зачем ему новая? Чтобы ездить на рынок мёдом торговать, да проценты по кредиту покрывать? Суета-митусня одна!
Птицы щебетали, радовали. С ними Ермолай и общался. Выйдет утром на крылечко, а какая-то говорит: «Здравствуйте!» Поздоровается Ермолай приветливо разок-другой-третий, а она — всё своё.
И так целый день здоровается, а всё равно приятно. Но порой вместо «Здравствуйте!» от неё слышится «Госпадзи!», и Ермолай чувствует это как предупреждение. Становится внимательным и осторожным.
Давно это было: пришёл на пасеку то ли молодой мужик, то ли старый парень, и попросился подработать. Ермолай как раз яму копал для погреба, ну и согласился. А тот и говорит, мол, сначала накорми. Угостили его борщом, так ещё и стопку потребовал. А за то, что отказали, драться полез. Благо что силёнка своя тогда ещё была, так отбился и понавесил черенком-тронки по хребту. Но и самому пришлось синяком пчёл пугать-палохаць. С той поры никого Ермолай не приваживал, хотя немного-то и просились. Раз-два — и обчёлся.
Народ бывал, когда поспевала малина: она-то уж разрослась вольготно на заброшенных садовых участках — хоть польза-карысць кому-то. Бывали и грибники, которые выйдут из леса, поздороваются, да и обратно уходят в лес, словно поздороваться только и приходили. Но были и такие среди малинников и грибников, которые регулярно разок в году захаживали за мёдом. С ними и пообщаться было приятно. А вот шашлычников Ермолай не уважал. Те всё норовили дымить возле леса, где раньше Ермолай сено для коровы косил. Как надымяць — пчёл перепугают-перепалохаюць! Но Ермолай ругаться к шашлычникам не ходил: опасался — от пьяных всего можно ожидать.
Так и сидел Ермолай на ступеньке крыльца, вспоминая жизнь да разговаривая с птичками: одна здоровается; другая панибратски трещит: «Привет-привет!»; третья интересуется, как дела; четвёртая, столь же любимая, как и первая, настойчиво предлагает: «Послухайтэ писню!» — по-родному предлагает, но, к сожалению, только предложениями и ограничивается...
На опушке опять приметил туристов. Грибники поодиночке ходят, шашлычники на машинах приезжают, а эти вышли из леса, да и беседуют — не дымят.
«Може мёду купяць? — подумал пасечник, да урезонил себя: — Каб людзи добрыя, так и дарма почастую».
Один из них отделился и направился к дому.
«Ну вот, што ляпне, так и адкажу» — решил Ермолай.
– Доброго Вам здоровья, дедушка! — приветствовал подошедший, остановившись за калиткой.
Чуть слеза не прошибла Ермолая, но подумал: «Чой-то надта ластимый ты! Нябось нядобрае на розуме?! Ды и яки я дзед табе? Тольки и таго, што бородёнка ня галиць».
Подумал Ермолай, однако поздоровался.
– Может, вам помощь какая-то нужна? — предложил гость.
«Докладна, не добра! Бач, вокам хитрыя!» — решил Ермолай и ответил, что ни в чём не нуждается.
– Ну и хорошо! А то мы тут отдыхаем, так подумал, может, чем помочь.
– Не-ет! Ничего не надо, — протянул дед, отмахиваясь как от комаров, так и от предложения.
Гость собрался было уйти, и от этого намерения что-то защемило у Ермолая.
– Як зваць-то? — выпалил он, вставая.
Гость обернулся на опушку, а потом показал на скамеечку и предложил:
– Давайте покалякаем по-простецки.
Это «покалякаем» опять подкупило да насторожило, но дед согласился: не прогонять же сходу.
– Ну как там в городе? — начал Ермолай.
– Да по-всякому, дед. Кому горы золотые, кому дубиной по башке.
– Тяк яно! Знамо дело! Сам-то ким?
– Да по строительству. Хоть на бульдозере, хоть сваркой. А там, плотничать-слесарить — всё умею.
– Тык работы няма штоль?!
– Работа нашему брату всегда найдётся. Только не всегда по душе.
– Это верно! — вздохнул Ермолай. — Я вон сорок годков на железке, а здесь отдыхал душой.
– Да, дед! Это так. Когда на себя трудишься, то это отдых! У отца тоже своё хозяйство. Хоть и устаёт к вечеру, но всё равно в радость.
– Вось баця и клич, а не дедом! А где? Не з тутэйших?
– Нет. Далёко.
– А тут як?
– Да судьба забросила. Вот и думаю, что если нужна помощь, так и помог бы, как отцу.
– И грошей не спросишь?
– Да не за деньгами пришёл.
– А пошто?
– Так вижу ведь, что вы здесь не в толпе! Если нужна помощь, бать, сам помогу. Если большая помощь нужна, друзей позову. А деньги, бать, — пропади они пропадом! Коли дашь копеечку, то приму, а дашь миллион, — выброшу обратно.
– Мудрено как-то кажаш! Дык чаго у вас не хватае?
– У нас всё есть.
– И водка?
– Нет. Водку не пьём.
– Пиво?
– И пиво не пьём.
– А едите что?
– Недавно рыбку поели.
– Сазана?!!!
– Нет. Не знаю. Бутерброды были.
– У нас шчупак водится, а я сазана люблю!
– Честно сказать, я в них не очень разбираюсь.
– А-а! Ну так мёду даць?
– Если маленькую ложечку только. Вспомнить, как дома бывало.
– Ну так успомниш! — решил Ермолай, поднимаясь.
Он вынес трехлитровую банку мёда.
– Да куда столько, бать?! — опешил гость.
– Ва усе раты па ложечке, так усяк уйдёт.
– Бать, маленькую кружечку хватило бы!
– Ешьте-ешьте! — всучил дед, не приемля возражений.
– Бать, мне заплатить нечем! — честно признался Кузя.
– А хто ж цябе просиць?! Иди угости всех!
– Бать, так скажи, честь по чести, чем помочь?
– Вот банку и помоги опростать, а то посуда кончилась.
***
На лесной полянке Кузя причастился мёдом, а пацаны набросились на лакомство. Начали, как и Кузя, веточками, но Короб обеспечил их ложками. Когда все отвалились и разлеглись на траве, осталось меньше половины.
К тому времени Короб обеспечил их толстыми спортивными костюмами, не дающими возможности комарам достичь цели, и те кружились над открытыми местами.
Кузя попытался позвонить Павлу, но связи не было. Вновь были получены чёрные панели, из панелей сложились чёрные квадраты, на них уложен Киря и возведён Чёрный Короб.
Сверху водрузили белый Короб, поскольку другого места для него в Букете не осталось. Возникло сомнение, не скажется ли это на Чёрном Коробе, но никаких сообщений не поступило, а состояние здоровья Кири улучшилось на процент, как ответ, что всё в порядке. Букет оставался невидимым для посторонних, о чём парни даже не догадывались.
Кузя подумывал смотаться в город, чтобы позвонить, но остерегался оставлять парней одних: как они сами нуждались в прикрытии, так и от них могли исходить неразумные поступки.
Запаса белых квадратов, оставшихся после получения Букета, было достаточно, чтобы попытаться получить Болид. Прежние страхи, возникавшие при мысли о спутниках, постепенно уступали место интересу.
Кузя попросил парней не расходиться, а сам, прихватив пачку квадратов и взяв в помощь Семёна, ушёл подальше с глаз. Они отыскали прогал в лесу, где сложили тройной короб и поставили его вертикально (на попа).
Через восемь минут Короб потяжелел и даже слегка наклонился.
Предстояло разобрать Короб, но открывался он только сверху: все попытки открыть его иначе не увенчались успехом.
Кузя укорил себя за непредусмотрительность, сделал Короб невидимым, попросил Семёна посторожить и направился к деду за лестницей: долбать локтем не хотел, опасаясь, что, падая с высоты, квадраты могут повредиться.
***
Тем временем Ермолай отварил картошки полон чугунок: наложил с лихвой, задумавшись о сказанном, — и решил пригласить парней покушать горяченькой.
Сколько ни пытался вспомнить, как звать гостя, так и не вспомнил: проскочило, видимо, мимо ушей. Простой общительный парень понравился. Такому горячая бульба в мундире должна быть по вкусу.
А парни, устав отмахиваться от комаров, решили попытать счастья на Букете. Стан и Копатыч улеглись на полу, а Илья уселся на Чёрный Короб.
Ермолай прошёл мимо Букета. Илья хотел было поблагодарить за мёд, но старик даже не взглянул.
– Сынки! — послышался голос деда в лесу. — Вы где?
Кузя шёл навстречу, улыбаясь, но поздно сообразил, что, сделав Короб невидимым, сам тоже остался таким, благо, что под ногами ничто не хрустело. Дед обошёл кусты и оглядел вокруг, но увидел только одиноко стоящую банку. Он подошёл к банке и ещё раз окликнул. Но ответа не было.
– Ну добра, што паели!.. — молвил он, унося банку. — Вось бо! Бульбай хацеу пачаставаць.
Кузя снова пришёл к деду. Ермолай обрадовался, как старому другу, и пригласил в дом. На столе были: домашний хлеб, чугунок с картошкой, от которой ещё поднимался лёгкий парок, и ложки, извлечённые из банки.
– А дзе твае? — поинтересовался хозяин.
– Спят, — ответил Кузя, добавив мысленно «некоторые», чтобы не солгать.
– А то бульбы-то хватат. Ашцэ можна прыготоваць.
– Спасибо, бать! Сыты они, — Кузя опасался, что парни могут проговориться.
– Ды што ж вы ешьте?
– Есть еда, бать. Не волнуйся. Вот рыбку попробуй, — Кузя поставил на стол тарелку с бутербродами.
Он наспех нашёл только бутерброды с форелью.
– Ды химия нябось?! Жраце гадасць! Нормальной трэба харчавацца! Садись вот. Хлеба бери, картошку бери. Ешь! А дзе твае? Я пакличу.
– Не надо, не надо, бать! — вскочил Кузя и так взял хозяина в охапку, что кости деда получили разминку.
– Силишча у цябе! — удивился дед, усаженный за стол.
– Рабочие у меня руки, — ответил Кузя, подавая деду бутерброд.
– А што за рыба? Сазан?!
– А ты, бать, попробуй, да и скажи.
Ермолай попробовал, пососал, причмокивая, как леденец, и выдал:
– Добры-ы!.. Хороша-а!.. Но сазан лучше!
Стали есть. Кузя кушал неспешно и понемногу.
– Дрэнны работник! — отметил недовольно дед.
– Дрянной?! — возмутился Кузя и, вскочив, потребовал: — Говори, что делать! Хочешь, дом подниму?! Новые брёвна подложишь!
– Не-не! — замахал Ермолай, уже по одному лишь возмущению определивший ошибочность вывода, и извиняющимся тоном предложил: — Завтра приходи! Завтра скажу, что сделать.
Кузя согласился, сбросил всплеск, и продолжили потчеваться.
Кушали!.. Смаковали!.. Ермолай тщательно очищал каждую картошечку, а Кузя, поднаторевший в бригаде кушать даже не совсем чистыми руками, разламывал картошку и выскабливал содержимое чайной ложечкой, как когда-то поедал варёные яйца, ухитряясь при почерневших руках кушать чистую еду: трактористу обеденного перерыва не хватило бы, чтобы руки отмыть. Ермолай приметил этот способ, но замечаний делать не стал, а решил испробовать как-нибудь, чтобы не ударить в грязь лицом при госте. Он наслаждался предложенной рыбкой, как когда-то сазаном, но остался при своём мнении.
Семён сидел задумчиво, навалившись спиной на Короб. Оказалось, что прикосновение к Коробу тоже защищает от комаров.
Кузя отослал его в Букет угощаться картошкой и бутербродами, а сам приставил лестницу и принялся разбирать Короб. Вдвоём было бы быстрей, но Кузя не хотел, чтобы кто-то видел, что там.
Открывшаяся конструкция никакой тайны не выдала даже Кузе: на оставшемся нижнем квадрате возвышался чёрный трёхметровый цилиндр.
– И что?! — недовольно брякнул Кузя.
Инструкция подсказала, что нужно отойти на десять шагов.
Сочтя, что безопасностью пренебрегать не следует, отошёл на двадцать. Когда оглянулся, то оказалось, что опасаться уже нечего: цилиндр беззвучно исчез.
Кузя вновь заглянул в инструкцию — прежнее сообщение исчезло, а ничего нового не появилось.
– Пусть так! — решил он и, забрав квадраты, пошёл к Букету с чувством исполненного долга.
***
На ночь Букет освободили от Коробов, а парни улеглись в нём на отдых. Кузя же предпочёл постель из травы.
Звёздное небо разбудило. Интуиция точила, как червяк, подсказывая, что надо взглянуть в инструкцию, и не подвела — инструкция сразу переключилась на глобус, отразивший новые звёзды, которых раньше не было — на тёмной стороне Земли блестели россыпи звёзд-городов, среди которых обозначилась сиреневая стрелка на чёрном, освободившаяся от окружности.
«Ура! Работает!» — возликовал Кузя.
Запуск спутника, чего Кузя так долго опасался, как непостижимо сложного, оказался не сложнее чашечки кофе. На радостях появилось желание отметить успех той самой чашечкой кофе.
Потягивая кофе, Кузя долго любовался на звёзды — те и эти. Постепенно вырисовывался новый интерес: «А что представляет собой другой спутник?»
Чмок на получении дополнительного комплекта панелей, и инструкция о Центурионе предстала. Она оказалась вполне доступна для понимания. Удивила возможность поднимать грузы.
Спал Ермолай, спали парни, спали многие лесные обитатели, но то и дело порхали летучие мыши, да изредка бесшумно проносились совы, выслеживая свои цели, а Кузя корпел над своей целью — строил большой куб, а заодно экспериментировал с панелями.
Панелей для большого Короба пришло много. В распоряжении оставалась масса готовых квадратов, оставшихся от Короба для Букета, и Кузя стал экспериментировать. Он сложил малый Коробок, где верх и низ были обычными квадратами, а стенки всего из трёх панелей каждая. Коробок сложился — то, что он скрепился, говорило о возможности такого варианта, а в подтверждение пришла новая чашечка кофе.
Затем опробовал способ возвращения лишних панелей, и тоже удачно.
Сложив Короб длиной в метр с четвертью, вернул целый квадрат, поместив его наискось.
Кузя вновь возгордился своей сообразительностью и продолжил сборку большого Короба, но вскоре новая мысль уняла гордыню: «Это задачка для дурачков! Так можно собирать Коробы разной высоты!»
Центурион оказался похож на Болид, но с существенной разницей — такой же чёрный цилиндр, только меньшей высоты, но утыканный по боковой поверхности множеством «паучиных» лап.
Разбирая большой Короб, Кузя сделал ещё одно открытие, которое не описывалось в инструкции, — оказалось, что квадраты способны обратно разделяться на панели, будучи сжаты с двух сторон указательными пальцами.
«Бо учит меня соображать самостоятельно!» — сделал вывод Кузя.
На этот раз он отходил от спутника, не отворачиваясь: Центурион взмыл ввысь без пламени и шума. Затем инструкция выдала сообщение, что группировка Центурионов может составлять от четырёх единиц и более.
«Чем больше, тем лучше!» — задорно выдал Кузя и до утра запускал в космос спутники.
Но нет добра без худа! С обретением Центурионов инструкция увеличилась настолько, что взгляд блуждал в ней, как в лабиринте, а голова снова пухла от непонятной информации и болела от массы гипотез.
***
Ермолай жил по солнышку. Уходит солнце за горизонт, и он ложится почивать. Поднимается солнышко, не спеша, и пасечник встаёт, не спеша.
Когда-то были в садовом обществе и электричество, и водоснабжение для полива, но недолго это было. Как отказалась железка спонсировать, так пропало и то, и другое. Ермолай выкопал себе колодец, а люди едва держались за свои клочки земли. Без удобств их желание быть ближе к земле быстро иссякло. Садовые домики стояли дольше, но повадилось деревенское ворьё. Сначала разворовали посуду и мебель, а потом стали вывозить машинами доски, брёвна, кирпич и прочее. Ермолаю тогда пришлось с вилами в руках отстаивать своё добро.
Как превратилось садовое общество в развалины, так и атаки ворья прекратились.
У Ермолая был генератор бензиновый. Бывало, и телевизор семьёй смотрели вечерами, и новогодняя ёлка сияла огнями. Много доброго осталось в памяти, да только никому это уже не надобно. Сколько труда он вложил здесь во всё?! Но дети, приехав за три года на часок, не видели в созданном ценности, намекая, что никто это не купит. Сколько души он вложил в детей?! Но те, впитав в школе неприязнь к простой трудовой жизни, прозвали пасеку дырой и искали в жизни лёгких путей. А Ермолай оставался верен своему творению рук.
Оставался верен несмотря ни на что...
Вот и генератор уж несколько лет как перестал заводиться, а хозяин, бросая на него взгляд, упорно твердил: «А яно и да лепшага! Жыви сабе, радуйся сонейка, ды усяму, што ёсць пад им!»
Кузя пришёл спозаранку. У Ермолая ещё печь не протопилась, но чайник уже закипел, и кастрюля дразнила крапивным ароматом.
От завтрака Кузя наотрез отказался: «Сначала дело!», и Ермолай повёл его в сарай, где под слоем защитной пыли притаился древний внедорожник той же модели, как у Павла, только без тента. Поворот ключа не дал никакой реакции, и Кузя начал с пристального осмотра: клеммы аккумулятора окислились, болт минусового провода покрылся ржавчиной, провод-гармошка истрепался, предохранители нуждались в ревизии.
Ермолай постоял немного, спросил, чем помочь, но, не дождавшись ответа, пошёл завтракать.
– Вось зробиць... — падару! — решил он за столом и, сразу повеселев, добавил облегчённо: — Пусть сам мучается!
Покушав в одиночку, хозяин вышел во двор и не увидел машины в сарае.
– О-о!!! — обомлел он, не в силах сдвинуться с места.
Издалека донёсся чих-пых двигателя, а дед всё не мог шаг шагнуть. Он обернулся и увидел распахнутые ворота.
Ермолай подошёл к ним одновременно с подъехавшей машиной.
За рулём сидел парень, а Кузя догнал пешком и доложил:
– Бать, бензин у тебя есть, а аккумулятор слабый. Шланг поменял от бензонасоса к карбюратору. Твой прохудился. Вообще мог загореться.
– Дзе ж знайшоу шланг? У меня нету, — молвил, удивлённый.
– С насоса снял: колеса у тебя нормальные.
– Як ж без аккумулятора-то завёл?!
– Да толкнули.
– Ну идрыт-тужиц!!!
Дед потрогал работающую машину.
– А ну, сынки, за стол!!! — распорядился Ермолай и замахал тем, кто был у лесочка.
Парни вопросительно смотрели. Распоряжение Ермолая не допускало возражений, и Кузя продублировал мах — парни пошли к дому.
Посреди комнаты поставили круглый стол. Кто-то сел на диван, кто-то — на стулья. Кузя почувствовал, что стул под ним шатается, и попросил:
– Бать, можно я стул отремонтирую?
– Сядзи пакуль! — распорядился Ермолай и водрузил на стол бутыль.
Кузя посмотрел в глаза парней — двое были не против. Хозяин поставил стопки и положил хлеб.
– Ну наливай, — мотнул головой дед.
– Это самогон? — предположил Кузя, глядя на мутное содержимое.
– Мядовае! — похвалился пасечник.
Кузя налил: кому — полные, кому — половинки, себе — на донышко, а деду — чуть не до верха.
– Чаго ж не пароуну? — сделал замечание дед, присаживаясь.
– Кто сколько хочет, столько и пьёт.
– Ну добра! — согласился дед и торжественно сказал тост: — Хай бегае!
– Одобрям! Пусть! Аналогично! — ответили застольные.
Кузя решил попробовать медовое. Вкус ему понравился, но и крепость чувствовалась. Стан и Куцый выпили налитое, Копатыч и Семён лишь пригубили, а Илья только понюхал. Хозяин распорядился снова наливать, но Кузя, налив только троим, признался:
– Извини, бать, но я не пью.
– Так и я не пью! — возразил Ермолай. — Я только от души угостить хочу.
– Если от души, тогда просто по-мужски пожми руку, и этого достаточно.
Кузя подал ладонь.
– И это верно! — согласился Ермолай, поднимаясь, и, пожимая руку, добавил: — Хай машына служыць вам доуга!
– Как?! — опешил Кузя.
– Як сказана! — прозвучал распорядительный тон.
– Бать, тебе она послужит, — попытался возразить Кузя.
– Слухай, шо бацька сказау!!! — грянуло ещё более повелительно.
Пацаны тоже сидели удивлённые.
– Ладно, бать, давай я съезжу в город и вернусь? — сгладил Кузя.
– Сам ведаш, — согласился Ермолай, вновь усевшись.
– А ребята пусть на сене поспят?
– Так в доме место найдём.
– Нет-нет! На сене.
– Ды хай, — махнул дед. — Ишо мёду возьми. На рынке пастаиш — дорогу опраудаш.
***
Загрузившись двумя флягами с мёдом, машина ехала в город. Копатыч напросился за руль, а Кузя остался пассажиром. В дороге разговорились, и Копатыч признался, что кличка ему нравится больше, чем имя (Алексей). Кузя согласился звать его так.
На рынке заняли свободное место. Неподалёку нашли в продаже банки, как и советовал дед. Хотели взять пару банок в долг, но, передав привет от Ермолая, сразу обрели первую покупательницу.
Цену поставили такую же, как у других, но тем, кто торговался, уступали дешевле. Администрации заплатили за занятый стол, но подошли и другие, заявив, что это их место. Кузя показал чек, что место оплачено. Фальшивые хозяева, пригрозив, ушли. Оказалось, что мёд Ермолая котировался. Знали и его машину. Одна фляга ушла быстро. К обеду опустела и другая. Оставалось только позвонить. Кузя хотел отъехать, чтобы найти укромное место, но машина оказалась заблокированной двумя крутыми карами. Из одной вышли те, кто угрожал, и потребовали плату.
– Давай отъедем и поговорим, — предложил Кузя вымогателям.
– Шевелишь за мной! — приказал один.
На родине с такими сопровождающими Кузя ехал впервые. Сумку с деньгами он отдал Копатычу и попросил не вмешиваться. Три машины заехали в проезд между гаражами и остановились. Свидетелей не было, что устраивало всех. Численное превосходство нисколько не смущало вымогателей. Ещё по дороге Кузя решил никого не убивать и не показывать скафандр — мягкие удары уложили всех, но у банды, как и давеча, тоже оказался свой трюк: двое громил пытались вырвать сумку у Копатыча. Кузя поздно заметил это, и лицо Копатыча «украсили» синяки. Однако сумку он не выпустил. Из разорванных швов сумки сыпались деньги на пол машины, но Копатыч выглядел гордым.
Кузя отодвинул кар, заблокировавший выезд, и заметив два фона на панели, не счёл зазорным забрать их.
Старая машина ненадолго задержалась возле какого-то завода.
Павел обрадовался звонку и предложил встретиться в Москве. Кузя выбросил фон, с которого позвонил, в вонючий ручей, вытекавший из завода, а второй оставил про запас.
Для Ермолая прикупили продукты, для машины — запчасти, а для Кузи — атлас России.
Возвращаясь на пасеку, Кузя мысленно соотнёс действия бандитов с действиями власти, находя между ними массу общего: грабить, расправляться, жить роскошно за чужой счёт.
При этом вспомнились слова Петра о беззаконии, в которых Кузя нашёл укор для себя из-за того, что забрал фоны.
Ермолай, увидев лицо Копатыча, сразу догадался о причине и поведал, что всегда откупался. Он согласился взять лишь половину денег, а от машины отказался наотрез. Однако и Кузя твёрдо заверил, что машину и деньги берёт только на время.
Когда машина скрылась за леском, Ермолай прослезился:
– Вось бо шчасце прывалила!.. Як сын!.. Лепше!..
***
В машине ехали четверо. Кузя следил сверху за машиной и просматривал ситуацию впереди. Трофейный фон был у Копатыча для связи.
По автостраде машина ехала, соблюдая рядность и скорость, установленные для старых машин.
В Подмосковье она заехала в лесочек. Неподалёку было озеро или пруд, где, судя по всему, днём отдыхали люди. Лесочек оказался отхожим местом.
Светало. Над водой висел туман. Машина, заехав в лесочек с тремя пассажирами, выехала с одним и уехала. Вскоре, несмотря на раннее время, на лужайке, где обычно загорали люди, стали собираться отдыхающие. Здесь двое, там трое. Они сидели отдельно, не привлекая внимания. То, что парни были без девчонок, не особо бросалось в глаза.
В Москве Кузя позвонил Павлу, но услышал голос Петра, что несказанно обрадовало. Пётр назвал место встречи.
Движение в Москве было сложным, и Кузя, оставив машину под охраной Копатыча, поехал на метро.
Он сидел на скамеечке, указанной Петром. Место было безлюдное. Позади росли густые кусты, а впереди открывался широкий вид. Гуляющие изредка проходили мимо.
Кузя издалека увидел статного Павла с девочкой, но остался сидеть, полагая, что это лучше. У девочки виднелась конфета в ручке.
– Здравствуйте! — поздоровалась девочка, радостно улыбаясь, как встреченному другу.
– Здравствуйте! — ответил Кузя.
– Пап, можно угостить дядю конфетой? — пропиликала девочка, глядя на Павла искоса снизу-вверх.
– Можно, — безразлично благословил Павел, любуясь видом.
– Угощайтесь! — мило протянула девочка конфету, напомнив Малю.
– Спасибо, Солнышко! — поблагодарил Кузя, принимая гостинец.
Гуляющие пошли дальше, а Павел так и не удостоил Кузю взором. Кузя посидел ещё некоторое время, а потом поднялся и направился к метро.
Лишь добравшись до машины, Кузя прочёл: «Вас всех ищут. Ваши родственники в безопасности...» Далее шло описание места, куда следует поехать.
Старый внедорожник вернулся к озеру. Несколько каров уже расположилось на берегу, так что парни не вызывали подозрений.
Отдыхающие искупались и поехали дальше.
***
Спортивная база уютно расположилась в лесу. Она не обзавелась ни стадионом, ни кортом, ни озером. Только беговые дорожки в лесу по пересечённой местности, превращавшиеся зимой в лыжные трассы. Зимой на базе народу хватало — и спортсменов, и отдыхавших платно, — а на лето весь инвентарь вывозился, так что даже и охранять было нечего. Раньше держали сторожа, а новое руководство и на нём решило сэкономить.
Петрович приезжал на базу раз в неделю — на том и ограничивалась его работа. По бумагам команда постоянно тренировалась на базе, списывались расходы на питание, одежду, обувь, постель, газ, но куда уходили средства, можно было только догадываться. Прежний шеф хоть на стороже не экономил, а новый, молодой нахрапистый, был готов со спортсменов деньги брать за тренировки и соревнования. Он и Петровичу выплачивал лишь половину положенного, а у самого — новый кар за миллионы.
Петрович радел за базу и вынужден был жить на ней в грибную пору. Так он и познакомился со случайным грибником Петром. Посидели-поговорили о разном, да и оставил Петрович Петру свой номер, почуяв в нём близкого по духу человека. Потом Пётр не раз воспользовался гостеприимством базы то один, то с друзьями. Да все были непьющие, культурные.
Но давненько Пётр не гостевал, а потому Петрович был рад услышать его. Пётр сообщил, что хочет воспользоваться предложением Петровича и разместить на базе группу парней, которым требуется тренерское внимание. Пора была грибная, и Петрович был рад проводить время не в одиночестве.
Он был удивлён, что шестеро парней приехали на одной старенькой машине. Сначала решил, что кары оставили на трассе, чтобы не елозить ими по ухабистой дороге, но выяснилось, что и каров у них нет. Это только подстегнуло Петровича проявить заботу.
Он разместил гостей. Старший из них сразу понравился Петровичу: культурный, с хозяйским взглядом, да и общие темы нашлись, а остальных, и правда, хотелось погонять по-тренерски, чем Петрович охотно занялся.
***
Прошло несколько дней. Подъём и отбой на базе были по распорядку. Петрович гонял пацанов, а Кузя после разминки варил кашу на всех, раздумывая, чем бы заняться. Хозяйский взгляд видел, что база требовала хорошего ремонта, но для этого нужны были стройматериалы. Хотелось собрать грибов и пожарить, но нужны были сковорода, масло и картошка. Были и другие мелкие дела.
Каша удалась. Все расселись за столом. Кузя разложил кашу по тарелкам и сам пристроился рядом с Петровичем. Петрович попробовал и похвалил: не переварена. Осталось только чуток подождать, чтобы остыла.
– Какие планы? — поинтересовался Петрович.
– Об этом я вас хотел спросить, — ответил Кузя.
– Ехать никуда не надо?
– Можно заняться чем-то полезным. У вас стройматериалы какие-нибудь есть?
– Доски есть на чердаке.
– Доски... не то. Кровля прохудилась. Разводы видны местами на потолке. По осени, видимо, промокает.
– Промокает... — согласился Петрович. — Но оцинковки нет и не будет.
– А длинная верёвка есть? Я хоть посмотрю, в чём причина.
– Верёвка? — задумался Петрович, перемешивая кашу, чтобы остывала равномерно. Нет. И верёвки нет. Есть только шпагат для ограждения.
– Какого ограждения? — не понял Кузя.
– Зимой на стрельбище.
– Так у вас ещё и стрельбище есть?!
– Вон, на лугу. Тут ведь раньше всё было. В поле снежный вал делали. У вала мишени выставляли. По бокам шпагат натягивали и флажки на него развешивали.
– А потом?
– А прошлой зимой всё пошло под откос... После того, как... — у Петровича навернулись слезы и он, шмыгнув, скомандовал: — Ну вы ешьте давайте, а то остынет!
Парни быстро очистили тарелки. Стан, Семён и Копатыч сами наложили добавки.
– Так что случилось-то, Василий Петрович? — встрял Семён, обычно помалкивающий.
Кузя и Петрович ели не спеша. Петрович поделился наконец:
– Был у меня снайпер. Никогда промаха не давал! Даже из старых... Да он новых-то и не застал. Можно сказать, что сам же новыми-то и обеспечил команду, да только не вернулся... — у Петровича снова накатились слезы.
Парни сидели молча, не смея ни есть, ни слово сказать. Минуты тянулись, но все молчали.
– Кушайте-кушайте! — наконец попросил Петрович.
Молча доели, и Стан с Копатычем ушли, унося свои тарелки, поскольку каждый мыл сам, а Кузя и Семён остались, ожидая продолжения.
– Как сын он мне был, — продолжил Петрович, — У него даже отчество совпадало — Васильевич... Не-ет! Родители-то у него есть! По духу он был мне родной! На тренировках для меня все равны, а как домой придёт, так я, как с сыном... Уехал он в Англию... Звонил, обещал вернуться вовремя, но что-то случилось... Винтовки нам англичане привезли, снегоходы привезли, а самого нет. Звоню родителям — они молчат... А без него всё под откос пошло. Оказалось, что на нём команда держалась, а не на мне. И по хозяйству здесь во всём мастер был...
Петрович тяжело вздохнул.
– А через Петра не пытались узнать? — выразил сочувствие Кузя.
– Через Петра?! — удивился Петрович. — Так ему-то откуда знать? Я и не рассказывал ему про Андрея. Мы больше — про грибы да про политику.
– У него просто знакомые есть, которые на любой вопрос ответ найдут.
– Это в интернете на любой вопрос тыщу разных ответов получишь! — выразил Петрович сомнение, но, будто воспрянув, озарился надеждой, глядя в глаза: — А что, Кузьма, у Петра спросить?
– Нет, Василий Петрович. Он пока занят очень. Как будет возможность, то я сам спрошу, — пообещал Кузя и, отрешившись от темы, поинтересовался: — Так чем сегодня займёмся?
– А сходите-ка по грибы! — с каким-то облегчением попросил Петрович.
– А сковорода?
– Есть! Припрятана от воров.
***
Грибов было много, но преимущественно переросших. Поначалу пацаны набрали их, но Кузя забраковал и поставил в пример Семёна, у которого были лишь три молодых крепких подосиновика. Семёна хотелось назвать дедом из-за степенности и немногословной рассудительности.
Идя по лесу параллельно Кузе, Семён рассказал, что он с Алтая. Если удастся добраться до дому, то там его уже не найдут. Только дорога дальняя. На вопрос, почему не найдут, ответил, что он из староверов, пошёл в армию добровольно, а деревня на картах не указана и мало кто знает о ней.
– Значит, ты хочешь вернуться? — остановившись, уточнил Кузя.
– Должен, — признался Семён.
Кузя высматривал грибы, а сам думал о Семёне. Человек из чувства долга добровольно пошёл в армию, а властители решили списать его в допустимый процент погибших, и вернуться домой он не может, потому что где-нибудь поймают и будут пытать. «Что за дурная страна, где так поступают с народом?!»
Грибов набралось достаточно, и Кузя отправил парней на базу, попросив пожарить, не утруждая Петровича, а сам, сделав по лесу крюк, любовался природой и размышлял.
Он возвращался к базе через обширный луг, посреди которого стояла старая берёза. От базы она смотрелась корягой, но, подойдя ближе, Кузя увидел, что берёза была когда-то мощной, однако молния, следы которой виднелись, расколола одинокое дерево пополам, а потом сильным ветром одна половина была сломана и уже заросла травой. Сердцевина, не просыхая от забившихся листьев, загнила, и гниль распространялась дальше, но оставшаяся полузасохшая часть пускала веточки, на которых зеленели листочки.
Глядя на дерево, Кузя увидел в нём себя и Катю. Так же одна половина погибла, а другая сохла по ней. Он присел под дерево, прислонившись спиной, и вспомнил, как хорошо было с Катей, как она смеялась. Даже когда ругалась, всё равно ощущалась намеренность ругани, чтобы быть, как все, но душой любила, и он любил. Ему хотелось, чтобы ей где-то там в звёздном потоке было хорошо, чтобы она чувствовала, что он помнит и любит. Обнадёживало то, что на Земле остались две кровинушки от неё, которые Кузя обязательно должен отыскать. Пришла мысль, что, стремясь быть как все, Катя не вышла бы из потока, как вышел Кузя, а затем припомнилось: «Будь на Земле, как серебряный лучик дальней звезды, что не может взойти».
Петрович увидел, откуда пришёл Кузя, и поделился, что Андрей любил это дерево.
– За что? — поинтересовался Кузя.
– Оно напоминало ему родителей. Родители старые, но родили его желанно, уже старыми. Он даже стих про дерево написал.
– Стих написал?! — удивился Кузя.
– Пойдём покажу, — позвал Петрович.
В комнате Петровича на пожелтевших обоях над кроватью был прибит маленькими гвоздичками стандартный лист бумаги с чёрно-белой фотографией этого дерева, а внизу были строки:
«Старое древо
Расколото молнией,
Сломано бурей,
Загнило совсем, но вновь...
Цветёт напоследок,
Чтоб ветру отдать семена».
Бумага была такой же пожелтевшей, как и обои. Кузя вновь удивился:
– Это стихи?!
– Я тоже раньше думал, что не стихи, а сейчас это для меня самые дорогие, самые что ни есть стихи!
Кузя заметил, что на обоях есть менее выгоревшие прямоугольники с гвоздичками по углам.
– Здесь были ещё такие же листы? — догадался он.
– Это его комната, и было несколько стихов, но кто-то содрал. Зимой бывает много народу, и не уследишь. Воровства какого-то не припомню, но стихи, видимо, понравились. Сам я в другой комнате обитал, а в эту долго никого не пускал, но обстоятельства вынудили. Когда заметил, что листов не стало, то сюда перебрался: не хотел сдирать то, к чему он руки приложил.
– А какие там стихи были?
– А вот там в лесу ещё старый дуб пока стоит, и про него тоже стих был. Что-то там говорилось, что великан никогда не сдастся и никогда не упадёт. Хотя я убеждал: «Что из земли вышло, то в землю вернётся», но Андрею очень хотелось, чтобы он не упал. Но стихов я не помню. Да разные были. Спасибо, что эти оставили! Но мне кажется, что они оставили самое дорогое. Я, бывает, эти строки как молитву читаю, и (веришь?!) силы дают, и как будто они обо мне. Если хочешь, перебирайся ко мне. Здесь же две кровати стояло. Стол подвинем.
– Спасибо, Петрович, но я уж — с пацанами, чтобы не шалили.
– И то верно! Ну пойдём, посмотрим, как они, а то подгорят ваши грибы.
***
Дни шли за днями. Кузя подлатал кое-где крышу. Он нашёл старый дуб. Великан, лишившийся коры, протягивал голые ветви к небу, как в молитве, и Кузя пожелал ему стойкости.
Нежданно-негаданно Пётр сам наведался на базу.
У команды, как обычно, после зарядки была пробежка по лесу, а Кузя кашеварил. Он даже не слышал, как вошёл Пётр. Постояв немного в проёме распахнутой двери, Пётр постучал костяшками о косяк. Кузя не стал отвлекаться, выкладывая в кашу тушёнку из банки.
– Доброе утро, Петрович! — приветствовал Кузя, не оборачиваясь.
Он выложил всю тушёнку и лишь тогда почуял необычное в том, что Петрович не отвечает, оглянулся и увидел гостя, по-прежнему стоявшего в дверях.
– Ба!!! — удивился Кузя. — Какие гости!!!
– Здравствуйте, Кузьма! — наконец вошёл Пётр и подал ладонь.
– Какими судьбами?! — Кузе никак не верилось, даже после крепкого рукопожатия.
Пётр сообщил, что находится под наблюдением, но скрылся благодаря Букету. Кузя предупредил, что скоро явятся пацаны, но первым придёт Петрович.
– Пацаны не должны меня видеть, — поделился Пётр, — а для Петровича я просто грибник.
– Я догадался, — заверил Кузя.
Он вкратце рассказал Петру о биатлонисте Андрее, и Пётр пообещал поговорить с Петровичем.
Послышалось, как хлопнула входная дверь, и Пётр пошёл навстречу.
Петрович тоже удивился гостю и обрадовался. После рукопожатия Пётр взял Петровича за плечо и предложил:
– Петрович, у меня есть очень важное дело, пойдём в твою комнату.
– Пошли, — согласился Петрович, — у меня тоже есть вопрос.
– Кузьма, присоединяйтесь к нам, когда закончите! — пригласил Пётр.
Кузя дождался команду, разложил кашу по тарелкам и оставил парней хозяйничать. С тремя тарелками каши и тремя стаканами компота, уложенными на поднос, он пошёл в комнату Петровича.
Петрович и Пётр, видимо, уже переговорили о важном и беседовали о грибах.
После завтрака Пётр предложил Кузе прогуляться по лесу.
***
Уходя всё дальше, он говорил всё откровеннее.
– Я занимался оборотнями-ментами, бандитами и разными другими. Старался понять мотивы и выявить сопутствующие причины, старался найти общий язык и прийти к согласию. Руководство ценило это. Несколько раз посылали в самое пекло, но мне удавалось вернуться живым. Последним делом была крупная преступная группировка, от которой нити тянулись в правительство и в думу. Меня повысили в звании за раскрытие связей, ведущих наверх, но отстранили от дела и уволили со службы, сославшись на то, что общался с преступниками. В результате под суд пошла только мелкая шушера. Преступные бригадиры и начальники были убиты, а нити, ведущие наверх, остались нетронутыми. Когда решили послать к вам, то навязывали разные жульнические схемы, от которых я отказался, и меня, как видно, приговорили.
Пётр остановился и, крепко пожимая Кузе руку, выразил искреннюю благодарность за воскрешение.
– Не стоит благодарности! Ведь ранили вас, целясь в меня.
– Я допускаю, что был использован как приманка. Целились в вас, а меня уже списали в расход.
– И какое теперь у вас отношение к присяге?
– Может быть, более осознанное, но прежнее: я присягал Родине.
– То есть исполнение присяги контролируете вы сами, а не те, кто над вами?!
– Я всегда жил своим умом, и вам советую! Соглашусь с вами в том, что присяга — это способ воздействия. Зачитанная присяга не добавляет верности Родине, если верность на самом деле есть, а если её нет, то присяга становится палкой, грозящей за ослушание, — Пётр, словно вспомнив, перевёл тему: — А знаете, как я вернулся?! Меня разбудил Павел!
– Как?! Ведь Короб не открывался!
– Вот и он говорит, что не открывался долгое время, но он не мог длительно скрывать моё положение и регулярно брался за крышку. И однажды крышка открылась.
– Интересно! А что чувствовали, пока спали?
– Там были какие-то сны, но настолько смутные, что не передать! Давайте поговорим о более важном! Какими вы видите дальнейшие действия?
– Я бы с удовольствием взял его за горло!
– Это понятно и вполне объяснимо, но перед этим вам было бы не лишне показаться народу, чтобы о вас заговорили уже не на жёлтых страницах.
– Как скажете!
– Ну вот!.. Я вам советую жить своим умом, а вы с лёгкостью согласны выполнять чужую волю!
– Я и так много чего учудил! Я не гений, чтобы видеть далеко вперёд.
– Вот-вот! Именно так о вас отозвался Михалыч... Мы говорили о вас, и он так и сказал, что сильный, но не гений; бесстрашный перед врагом, но боящийся своей власти; добрый и отзывчивый, но дикий до ужаса, если разозлить; зато беспредельно любит и семью, и родину, и ради них на всё готов.
Кузя задумался о сказанном и отчасти согласился:
– Да, Михалыч мог выдать такое, только страх перед властью есть в нём, а не во мне: перед полицейскими спасовал, а бандитам дал отпор.
– Да... Жаль, что меня не оказалось рядом в тот момент! А страх перед властью так же сидит и в народе, — добавил Пётр.
– Вот только не знаю, как народ, а я столько учудил, что спрашивать советов не помешает. Так что же мне, на Красную площадь пойти?
– Думайте сами! Народ России вправе больше узнать об Энэре! Да и политики вас заждались. Как выпадет возможность, то встретимся вновь и обсудим результаты, а пока мне хотелось бы попросить вас об услуге... У меня при себе есть видеозапись, где разные люди отвечают на разные вопросы. Могли бы вы отсортировать ответы на правду и ложь?
– Конечно! Для вас — пожалуйста!
Пётр сделал новую запись, на которой отразилась указанная видеозапись и палец Кузьмы, гулявший влево-вправо.
– Сразу видно, от кого надо избавляться! — заметил Кузя, закончив дело.
– И в этом вам огромная благодарность! Мои друзья по своему богатому опыту знают, что рядом обязательно будут такие, кому доверять нельзя. Гэбэ тратит огромные силы на раскрытие кротов, но редко результат так очевиден, как ваш указательный палец. Искренне благодарен! Продолжим ещё как-нибудь?
– Рад быть полезным! Благодарность тому, кто дал такую возможность.
– Это чрезвычайно интересная тема! Надеюсь, что поделитесь когда-нибудь?!
– Когда-нибудь, — неопределённо согласился Кузя и перевёл на щемившее: — Есть новости о детях?
– Их увезли в... — Пётр назвал страну. — И это пока всё.
– Надежда есть?
– Надежда всегда есть, но пока очень малая...
– Я вот ещё о чём хотел спросить! Вы упомянули о Боге в прошлом разговоре, а вы в Бога верите?!
– Нас учили безбожию, утверждая, что религия — это вздор и мракобесие, однако основы религий давали, чтобы использовать их при необходимости, и давали настолько качественно, что там, где нужно было продемонстрировать ярую приверженность, сомнений у другой стороны не возникало. Но в горячих точках бывали ситуации, когда больше не на кого было надеяться, и, как видите, пока живой! То, что вы спасли меня, я тоже отношу к Воле Божьей, как и то, что сами вы живы.
– Когда-нибудь я расскажу вам, какой Он! — более уверенно пообещал Кузя.
***
Кузя объявил парням и Петровичу, что его некоторое время не будет, и попросил парней никому не звонить и продолжать тренировки. Петрович заверил, что присмотрит за парнями, но высказал надежду на скорое возвращение.
Семёну достаточно было лишь взгляда, чтобы пойти за Кузей.
Машина осталась на базе, а Кузя и Семён пошли пешком к трассе. Парни догадывались, что где-то там находится Букет, но хранили тайну.
Скафандр с надписью: «Народ России» появился на Красной площади средь бела дня. Туристов не удивляли ряженые артисты, зарабатывавшие таким образом на жизнь в разных уголках мира. Ленины, Сталины, Петры Первые оживляли порой и Красную. Скафандр был чем-то новым для России, и туристы с интересом подходили и задавали вопросы. Кузя честно отвечал, что видит своей целью справедливость для народа, уклонялся от вопросов об участии в выборах и игнорировал вопросы о расправе в лесу. Желающие брали автографы, только автограф Энэра Кузя ещё не отработал, а свой собственный афишировать не хотел — так и рисовал две буквы в разных вариантах. Туристы, как правило, предлагали деньги, но Энэр громогласно отвечал: «Ваши лишние деньги вы можете перевести в Народный фонд!», немало удивляя людей отказом.
Под вечер, устав от клоунады, Энэр преподнёс завершающий аккорд туристам — он исчез на глазах десятков людей со словами: «Я конечно вернусь!»
Энэр эффектно попрощался со зрителями, но Букет так и остался над Красной. Кузя надеялся, что вал впечатлений расширится, однако убедился, что надежды не оправдались: впечатления рассеялись быстро.
Ночью, пока Семён спал в невидимом Букете, скафандр с надписью «Народ России» прогуливался по набережной, становясь поводом то для косых взглядов, то для искреннего смеха редких прохожих, а ближе к утру попал в поле зрения полицейского на Красной, и наряд подошёл к нему, чтобы разобраться с «вырядившимся мудаком». Кузя хотел общаться с людьми, но ночь в этом плане осталась бесплодной, а с полицейскими, памятуя о былом «внимании», общаться не хотел и ответил, что просто гуляет. Однако полицаи потребовали документы, а в ответ на то, что документов нет, указали пройти в отделение для установления личности.
В инете в дополнение к любительскому видео, как Энэр исчез на Красной площади, добавился ролик, как трое полицейских бегали по Красной площади за скафандром и изредка ухитрялись ударить его дубинкой. Первый ролик все сочли за банальный монтаж, а второй привлёк внимание многих как повод для ржачки. Но повальное внимание привлекло профессиональное видео, где скафандр с надписью: «Народ России» приветствовал рукой взвод полицейских с крыши их автобуса.
Энэр попал на передовицы многих зарубежных изданий, а в российских изданиях — указ президента об усилении борьбы с терроризмом.
***
Букет нёсся на Алтай. Кузя с интересом слушал о жизни староверов. Оказалось, что Семён пошёл в армию не столько добровольно, сколько по повелению отца. Сыновья обязаны слушаться отцов беспрекословно, пока отец сам не освободит от этой обязанности. Некоторые освобождают, когда сын построит дом, а иные — лишь когда родится внук. Отец Семёна, Егор, советуется с женой только по вопросам хозяйства и дома, а по важным вопросам, таким, как отправить ли сына в армию, советуется только с мужиками или решает сам. Поскольку служба для Егорыча закончилась, он обязан вернуться домой и рассказать всё отцу. Семён заверил, что попросит отца никому не говорить о Кузе-Энэре, и выразил уверенность, что так и будет.
За неспешным разговором летело время.
Семён хотел больше разузнать об Энэре, но Кузя откровенно сказал, что не вправе говорить об этом. Егорыч отнёсся с пониманием, и разговор снова пошёл о быте и обычаях староверов.
Он впервые приехал верхом в районный городок, когда отправлялся в армию. Потом был сборочный пункт в крупном городе, показавшемся Егорычу дико устрашающим с его высокими зданиями, отсутствием полей и обилием мусора.
Букет нёсся в ночном небе. Густая россыпь огней таких городов, в которых Семён никогда не был, теперь поражала его, и эти россыпи редели по мере продвижения.
Ранним утром Семён, взирая на бреющем полёте с невидимого Букета, узнал знакомый городок — Букет развернулся и полетел в горы в заданном направлении.
***
Солнце уже поднялось. Петухи ещё кукарекали, да перебрасывались приветами коровы.
Серафима мыла сепаратор, то и дело утирая слезу запястьем. Дуняша помогала ей на кухне, во всём стараясь угодить, а Егор продолжал затеянный накануне ремонт крыши бани, пока погода позволяла.
Ещё накануне он подумал, что не помешала бы помощь сына, а Серафима как мысли его прочла — и снова запричитала о пропавшем невесть где. Она ни словом не позволяла себе сказать что-то против Егора за его решение отправить сына в армию, но Егор всё-таки чувствовал угрызение, хоть вида не подавал.
В ремонте могли подсобить и Гриша, и Коля, но у каждого — своё хозяйство, свои дворовые дела, и отвлекать по такой неважной причине — только слабость показать. Вскрыв накануне прохудившуюся часть крыши, Егор аккуратно вынул из досок, пригодных лишь на дрова, гвозди, деля их на те, что ещё послужат, и те, что уже отслужили. Эти, отслужившие, и заставили вновь задуматься, почему же не возвращается отслуживший сын, почему его так рьяно разыскивают. Так, в раздумьях, и оставил Егор своё дело, даже забыв лесенку убрать.
Поутру, забираясь на шеглу, ставшую скользкой от росы, укорил себя, да и снова вспомнил о Сёмушке, как вдруг услышал с небес: «Надо бы бате помочь!» — далёким голосом его. Запрокинул Егор голову, чтобы увидеть лик гласа небесного, да так и сверзился со скользкой шеглы. Вместо землицы мягкой родной угодил на оставленные доски. Благо что гвоздей в них уже не было. Однако, попытавшись подняться, почувствовал такую боль, как нож под сердце. Так и остался лежать на досках в надежде, что недужина пройдёт. Звать на помощь Серафимушку было негоже: не по-мужски. От натиска остроты закрыл глаза, как услышал уже вблизи:
– Бать, помочь тебе?
– Помоги-помоги, сынок, — ответил Егор, полагая, что мнится голос. — Возвертайся поскорее, а то боюсь не дожить.
– Так вернулся я, бать! — ответил голос.
Егор, кое-как открыв глаза, и впрямь увидел сына, не в силах понять, то ли он с неба сошёл, то ли самого уже на небо понесло. Сёма встал на колени, тенью головы прикрыв лицо отца от солнца, а ладонью приподнял его голову.
– Сёмка, ты с небес, чай, сошёл? — прокряхтел Егор, глядя на солнечный нимб над головой сына.
– С небес, бать, — подтвердил Сёма.
– Убили, что ль, тебя, сынок?!
– Нет, бать. Хотели, но не смогли.
– Как же ты вознёсся тогда?
– Милостию Божиею, бать! Давай я помогу тебе подняться, — предложил Сёма.
– Давай, — согласился Егор.
Новая боля врезалась в тело, и Егор, застонав, остановил помощь сына.
– Плохо тебе?
– Если заместо тебя Бог меня возьмёт, так я не против... — нашёлся Егор.
– Сейчас, бать, я мигом! — вскочил Сёма и побежал в огород.
– То ли чудится, то ль что? — подвигал губами Егор, снова прикрыв глаза.
Прошло немного времени, и Егор почувствовал, как кто-то взял его за руку, и злая болесть моментально прошла. Он открыл глаза. Возле него сидели Сёма и ещё какой-то парень, державший за руку.
– Что-то я ничего не пойму! — без кряхтенья выдал Егор. — Сёма, ты ли?!
– Я, бать! Я! — ответил сын.
– Да что ж я разлёгся тут?! — засуетился Егор, пытаясь подняться.
– Стоп! Погодь! — запротестовали парни.
– Да уже всё прошло! — настаивал Егор.
– Бать, это Кузьма! Он меня от смерти спас и тебе поможет! — вставил Сёма.
– Или рёбра сломаны, или с позвоночником беда, — предположил Кузьма. — Можно мне на руках отнести вас домой?
– Да что я тебе, пупсик, что ли?! — возмутился Егор и отдёрнул руку.
Тотчас болесть вновь пронзила ещё сильнее.
– А-а! М-м! — простонал Егор едва слышно, сопротивляясь натиску.
– Бать, Кузьма — самый лучший в мире лекарь.
Кузя вновь взял за руку, а Егор снова возмутился:
– Сёма, я учил тебя не врать ни единым словом!
– Я не вру, бать. Говорю, что есть.
– Да, вродь, я впрямь чую, что так... — почти согласился Егор.
– Так отнести на руках? — переспросил Кузя.
– Он не согласится, — ответил за Егора сын. — Хозяина нельзя на руках носить.
– Ах! Что такое?! — подалась из избы Серафима, услышав голоса и почуяв неладное.
– Мама, это я приехал! — встал Семён.
– Ах!!! Сёмушка!!! — вскрикнула мать, кинувшись навстречу, но её ноги подкосились, и она упала коленями в пыль.
Сёма и Дуняша подбежали к ней одновременно и втроём обнялись, стоя на коленях. Поцелуи, возгласы и слёзы радости слились воедино.
– Что... Что с Егорушкой?! Кто с ним? — запричитала Серафима, издали глядя на оставшихся возле бани.
– С батей мой друг. Всё будет хорошо, матушка! — заверил Сёма, и его слова, воистину, успокоили её.
***
Егор всё-таки дошёл до порога сам, держась за руку Кузи, но порог переступил без поддержки. Серафима и Дуняша накрыли на стол. Егор расположился полулёжа на диване. Кузя сидел рядом на табурете. Стол развернули, чтобы Егор был во главе его. Серафима довольствовалась краешком дивана, чтобы быть рядом с мужем. Спиртного в доме не держали. У Серафимы была бутылка водки в запасе, но в доме ей не место, а возвращение сына не было поводом для неё — сына привечали чаем с пирогами.
Дуняша сбегала к братьям Грише и Коле да к сестре Зое, которые поспешили к застолью в чём были. Вычурных нарядов у них никогда и не было, а обновки ждали священных праздников. Вскоре вся деревня прослышала про возвращение Семёна. Приметили и Букет в огороде: Кузя оставил его видимым, поскольку вопросы были неизбежны, а враньё недопустимо даже в шутку. Большинство ждали, когда Семён сам пройдёт по деревне, но некоторые старушки, не удержавшись, пришли к дому Егора. Они стояли за заплотом кружочком, деликатно отказавшись войти в дом, который уже наполнился семьями детей Егора и Серафимы. Мужчины беседовали за столом, а женщины — на кухне, готовя новые угощения.
Пришёл к дому и Севостьян, вырядившийся, как всегда в торжественные дни, в свои старые-старые яловые сапоги, в которых сам вернулся из армии. Он присоединился к старушкам, тоже своим «опосля» отказавшись войти в дом. У Севостьяна не было никакой официальной должности, но он был единственным человеком, кто ездил в город по надобности. Он увозил масло, творог и сыр, принятые от людей, и привозил им, что требовалось. С каждым рассчитывался до копеечки, не оставляя себе ничего. Севостьян и привёз весть о розыске Семёна.
Сыновья сказали Егору, что Севостьян подошёл, и Егор решил: «Пора!»
Егор вышел к людям, держа за руку Семёна. Следом шёл Кузя, положив руку на плечо Егорыча, лишь мизинцем касаясь его шеи. За ними вышли Григорий с Николаем и Серафима, которую женщины отправили, взяв на себя всю готовку. Старушки во главе с Севостьяном радостными улыбками встретили Егора, Семёна и Серафиму. Лишь ребятня, окружившая старушек, встретила радостными воскликами: «Здравствуйте!»
– Доброго вам здоровия, люди добрые! — громко приветствовал Семён, при этом торжественно прозвучало именно «доброго», чего не было в простой беседе.
Севостьян подошёл к вышедшим за калитку и поздоровался рукопожатием с Егором и Семёном.
Семён, пройдя дальше, здоровался со старушками, обращаясь к каждой по имени-отчеству, а Егор так и остался у калитки, беседуя с Севостьяном. Кузя остался рядом с Егором, держа его за локоть, мысленно отмечая, что от старушек звучит именно «-ого» и «-его», а Серафима так и не вышла за калитку, глядя на всех, помолодевшая, цветущая от радости, но снова с мокрыми глазами. Егор представил Севостьяну гостя, и они обменялись рукопожатием.
Когда Семён поздоровался с каждой старушкой и ответил на несколько дежурных вопросов, одна девочка прозвенела:
– Дядя Семён, пойдёмте к нам!
Старушки в несколько голосов загомонили: «Идите-идите».
Сёма, поздоровавшись с Лизой, обратившейся к нему, и со всеми детьми, взял Лизу за руку и пошёл к другому дому. Лишь тогда Серафима вышла к старушкам и стала принимать поздравления, одаряя всех радостью — самой огромной радостью на свете, способной с лихвой одарить каждого!
– Вот! Я привела дядю Семёна! — радостно сообщила Лиза ещё издали, обращаясь как бы к родителям, ожидавшим у своей калитки, но больше — к сестре Нине, стоявшей позади них, так же встречавшей радостными слезами, прикрыв пол-личика ладошками.
– Здравствуйте Терентий Назарович! Здравствуйте, Аграфена Емельяновна! — с поклоном поздоровался Семён.
– Здравствуйте, Семён Егорович! — поздоровался Терентий, а Аграфена поклонилась.
Родители Нины знали о её чувствах, знали, что Семён никогда не сможет назвать Нину женой, но относились к нему уважительно и очень родственно. Обменявшись с Семёном парой фраз, родители не стали его задерживать, видя, что обмолвиться с ним желают многие. Семён, всё-таки задержавшись, справился о здоровье Нины Терентьевны.
– Теперь — очень хорошо, Семён Егорович! — счастливо всплеснула Нина, сияя взглядом, пропуская вперёд парнишку — младшего братца.
– Здравствуйте, дядя Семён! — поздоровался парнишка.
– Здравствуй, Архип Терентьевич! — приветствовал Семён и подал руку.
Парнишка на миг оторопел от неожиданности, но тотчас протянул руку и радостно поздоровался первым в жизни мужским рукопожатием.
– Пойдёмте, дядя Семён, — позвала Лиза, как распорядительница бала, и Сёма пошёл за ней, пообещав остающимся, что ещё зайдёт.
Свита детишек последовала за Семёном и Лизой. Терентий перекрестил Семёна вослед, а потом, обратившись к сыну, громко поздравил: «МужЫк!!!»
Кузя издалека услышал это и, впитывая непривычное слуху произношение и размышляя о том, что учительница в школе заставляла писать «-его», хотя сама так никогда не произносила, нашёл ещё одно порицание: «Попробуй произнести «мужик» через «и», как заставляют писать, — извращение получится! Для цыгана нашли исключение, а мужык не удостоился!»
***
Все желали обмолвиться, ожидая у калитки или устроившись на беседке: скамье на чурках за заплотом у верейного столба под сенью берёз, рябин или черёмух — а дом Никифора, что был в центре поселения, не выглядел ожидающим. Лишь обойдя всю деревню, процессия вернулась к этому дому, тогда Никифор вышел из избы, без церемоний поздоровался с Семёном и пригласил его отведать хлеб-соль. Свита детей пошла к роднику, где обычно отдыхали.
– Проходи, Семён, присаживайся, — предложил Никифор, а сам прошёл за занавеску, отделявшую кухоньку.
Семён же сначала прошёл к иконам и, глядя на древнюю, потемневшую, с трудом различимую, мысленно прочёл молитву, перекрестился и поклонился, да так и остался стоять, ожидая возвращения хозяина.
Стол, покрытый белой берчатой скатертью, ломился, зазывал благодатью и огорчал беспоряхой: корчага с пирогами, бакша с ландориками, блюдо с блинами, деревянная тарелка с шанежками, бурак алашек, коноб сметаны, чаша масла, жбанок мёда, банка варенья, а рядом — бутылка водки и пачка сигарет.
– Что ж не садишься, иль не по нраву? — попрекнул Никифор, грозя пыхтящим чайником.
– Опосля, — кротко ответил Сёма.
– Ну ладноть, — согласился Никифор и, разлив кипяток в две большие кружки, унёс чайник и вернулся со знакомым глиняным запарником, от которого повеяло родной смородиной-дикушей.
Хозяин приуселся к столу и жестом предложил Семёну место напротив.
Выжидая, когда запарник настоится, Никифор поинтересовался, взглядом показывая на бутылку:
– А, могет, што вогорячее?
– Не пью я, Никифор Евсеевич, — ответил Кузя, которому и впрямь неприятно было видеть бутылку и сигареты на столе.
– Чай, не пил?
– Один раз пригубил медовое.
– Силом, штоль?
– Да нет! Просто для вида.
– Дык у меня берёзовка тожде же дождается...
– Нет, дядя Никифор, пейте сами.
– Ну ладноть, тады быть чаям! — повеселев, Никифор отлил себе из запарника и передал его Сёме. — Поглянь, бабы поприношали тебя потчивать. Им уму дай — стол заломят! Вольность и добру жену спортит! Ужо прогнал всех.
– Спасибо им за внимание! Чай-то попью с отрадой, а как соскучился по домашней, так набросился уж дома.
– Давай-давай! Нагулял ужо. Блины вон у Матрёны — пальцы проглотишь!
Сёма свернул блин и потянулся к любимому малиновому варенью.
– Дык поближе поставь, Нина тебе принесла! — почти приказал Никифор, но, не дожидаясь, встал и поставил сам, а заодно к радости гостя убрал-таки беспоряху.
Сёма уже с аппетитом принялся за благодатное от Матрёны и Нины, а Никифор, как бы между прочим, завёл:
– Егора мать, Авдотья, — прабабка для Нины...
– Да помню я, — отрезал Семён огорчённо.
– Терентий Егору братаничем прихожится, хоть и в дружках они. Дак и ты ей как дядя получаешься, — не унимался Никифор. — Нам заповедовали, што можно, што нельзя, и мы заповедуем.
– А сватался кто?
– Дык некому у нас. Прошка, сын Фомы, таращился, дык ему сразу воспретил... У них по деда линии...
– А где он?
– Отослал в Ложок. Або с женой возвернется, або там останется.
– Что ж ей теперь?
– Она Прошку оком не вела. И с ложковскими у ней родня. Если подалече...
– Одинокой остаться, как Фёкла?
– Не нами Закон Божий писан!!! — строгим назиданием выдал Никифор, повысив тон. — Дай себе волю, заведёт в лиху долю!!!
Семён не мог этому возразить, покорно отложив блин, виновато потупил взгляд. Никифор выждал пару минут, сохраняя строгий вид, и лишь затем озадачил мягче:
– Как там Расея?
– Не сказать, что совсем плохо.
– Стало-ть плохо, да не вовсе?
– Да, дядя Никифор. Убить хотели, да не вышло...
Никифор тяжело вздохнул, отложил еду, перекрестился и долго молча смотрел на икону. Семён тоже сидел молча, так и не вернувшись к блину.
– Отцу поведашь. Мне не надо, — наконец указал Никифор и попросил душевно: — Кушай-кушай, Семён!
Сёма лишь послушно кивнул. Пили чай молча, наконец Никифор огласил:
– Как там? Пущать в армию иль нет?
Сёма не нашёл, что ответить, сидел, молча взявшись за блин, но, понимая, что от него ждут вердикта, попросил:
– С батей решите, Никифор Евсеевич! Мне, покуда своих сынов не вырастил, вашим умом не мыслить.
– Грамотно толкуешь, Семён Егорович! — похвалил Никифор, впервые обратившись по имени-отчеству. — А Кузьма отколь?
– Откуда не знаю, но Бог дал ему чудеса творить.
– Ужо минул прослух впронозу.
– Как?!
– Севостьян зубом мается, а за руку яти — болю паветром сдуло.
– И про батю рассказали?
– Бабы у нас наране наранивают, чем сталося.
– Кузьма может помочь всем, у кого что-то болит, но надолго он остаться не может.
– Чем лекарит? Микстуры-примочки але заговоры?
– Ничего такого. Благое слово да рукоприложение.
– Астрасенс?
– Вам, дядя Никифор, лучше лично поговорить.
– Што получше — покумекам, токмо ведь ли, што незнаемым в заселку запрет?! — укорил хозяин.
– Он не чужой. Он всем, как родня! — заступился Егорыч.
– А как добралися?
– Об этом, дядя Никифор, лучше его спросить.
– То, што за тыном стаивает? Бабы сдуру кар назвали.
Сёма промолчал. Чай допили, сопроводив другими яствами. Послышался стук калитки и оклик Кузи: «Хозяева!»
– Не шибко замешкался! — воскликнул Никифор и пошёл во двор.
Семён, чувствуя, что разговор закончен, и уверенный, что Никифору с Кузьмой лучше говорить наедине, поспешил следом.
Никифор после долгого рукопожатия пригласил гостя в дом. Семён попрощался с Никифором во дворе, получив напоминание поговорить с отцом.
***
Кузя с удовольствием угощался домашней выпечкой и деревенскими лакомствами.
– Токмо про Семёна раденье? — переспросил Никифор.
– Да, Никифор Евсеевич, ради него. Трудновато было бы ему добраться.
– А в обрат?
– Да хоть сегодня, только вот Егора надо подлечить.
– А другие с испрошеньем докучатся?
– Можно! Пока здесь, то всем рад помочь, только времени маловато.
– Бабы бают — на каре приехали?!
– Нет. Это не кар. Это новая техника. Таких ещё мало. Он не ездит, а летает.
– Как же бается сей летень?
– Букет.
– Гм!.. Дыкть, разум человечей!
– Да.
– А Бога учёные не сыскали?
– А вы, случайно, не знаете, где Он? Может, на Алтае? Пшеницу, вижу, растите.
– Бог — везде, а искать — нихде!
– Мне сказали, что Он на Земле в облике человеческом.
– Дык байки! Токмо в сказке правда есть. А пшеница пошто?
Кузя хотел было прочесть стих, но воздержался:
– Так сказано, что живёт в горах и лелеет пшеницу.
– Гм!.. Дык хто баял?
– Тот, кто дал мне способности врачевать.
– Толковости Бога одареньем кажному от рождия по потребе!
– От рождения способностей не было, а потом встретился человек и дал их.
– Толк даровал, дыкть и слово верно изрек.
– Вот и я так думаю.
– Надоть искать, токмо не ишшут дороги, а поспрошают.
– Вот и ищу, и спрашиваю.
– Сталоть, аперь одалече искивать?
– Нет. Пока вернуться надо. Другие дела есть...
Кузя и Никифор беседовали ещё долго о Боге, о людях, об иконах и о многом другом. Кузя даже удостоился в руках старинную икону подержать, хотя в деревне, где все почитали эту икону, были лишь единицы, кто держал её.
Когда Кузя вернулся в дом Егора, уже вечерело. Егор и Семён, беседуя, ждали Кузю, а Серафима и Дуняша благоразумно оставили мужчин наедине.
Кузя вернул Егору своё целящее прикосновение, а Егор стал расспрашивать об отдельных деталях того шокирующего, что рассказал сын. На часть вопросов Кузя ответил, а другие, извинившись, оставил без ответа.
Наконец Егор отослал Сёму за матерью, а сам попросил Кузю помочь ему встать. Поднявшись, Егор тут же опустился на колени перед Кузей и искренними словами и поклоном в ноги поблагодарил за спасение сына.
***
Утром дом Егора наполнился людьми. В основном это были старушки, но и пара старичков явилась, и моложе вплоть до младенца были. Прикасаясь друг к другу по цепочке, они получали и передавали исцеление, при этом никто не испытывал голод или другую потребность. Егор и Никифор долго беседовали в затолочье, а Семён мастерил крышу бани.
На другой день всё повторилось — люди избавлялись от недугов, лишь более стойкие, как Никифор, оставляли недуги при себе, считая их заслуженным наказанием. Егор и Никифор уже не беседовали, а, укрывшись в затише, изредка перебрасывались мыслями. Сёма, закончив крышу, нашёл другие дела по хозяйству.
На третий день, после ухода Никифора и помолодевших старичков и старушек, Егор отослал в гости женщин и, подозвав к себе Семёна, спросил его о планах.
– Поступлю так, как скажешь, бать, — ответил Семён.
– Тогда ступай, Сёма, погости у Терентия.
Семён, словно ожидавший этого подарка, улетел на крыльях счастья, а Егор обратился к Кузе:
– Ну а вам, Кузьма, сгодится ли Семён в помощники?
Кузя, даже не задумывавшийся об этом, брякнул:
– Разве Семёну не нужно построить дом, завести семью?
– Никифор полагает, что Севостьян вхож к чекистам.
– О-па!!!.. — обомлел Кузя. — Вот уж думал, что у вас здесь безопасно!
– То-то и оно!.. Я бы не додумался, а Никифор смекалистый.
– Я позабочусь о Семёне! — заверил Кузя. — Пока он со мной, то — в безопасности.
– Прошу вас, Кузьма, позаботиться! Прошу! Спасибо, что дали повидать сына! Спасибо, что берёте к себе! Спасибо, что сами наведались в гости! Мы всегда будем вам рады и будем помнить добрым словом!
– Чего же вы держите подлеца возле себя?
– Хоть и дерьмо, а своё! Никуда от своего не денешься! Но вам ведь время дорого. Так что собирайтесь. Как вернётся, так отправляйтесь!
Букет поднялся в воздух, сопровождаемый многими взглядами, и полетел вдаль. «Никуда от своего не денешься!» — сверлило в пути.
***
Международное сообщество широко высказывалось в поддержку борьбы российского народа за справедливость, но среди массы горячих голов, требовавших прямого влияния, находились редкие оппоненты, убедительно ораторствовавшие о недопустимости вмешательства во внутренние дела страны. Споры горели, полыхали, грозили переброситься.
Энэр снова появился на Красной спозаранку, но наряд полиции, как видно получивший новое указание, удостоил его только невидящим взглядом.
Однако народ прозрел и повалил: кто-то валил из любопытства, кто-то шествовал с приготовленным плакатом, кто-то пёр с заточкой или кастетом, а карманники разминали пальцы.
Несколько дней кряду Энэр появлялся из ниоткуда, ходил среди толпы, обильно дарил рукопожатия, отвечал на вопросы, а потом исчезал.
Туристы также ломились на Красную, но оставались уже в значительном меньшинстве.
Когда полиция стала дубинками разгонять стихийную демонстрацию, Энэр вступился за демонстрантов и вдавил полицейский взвод обратно в автобус. Красная очистилась от чёрных. На Красной появилось множество журналистов, и Энэр устроил стихийную пресс-конференцию, не выдав в целях ничего особенного — настоящая демократия и настоящая справедливость. На вопрос о пожеланиях он вновь ответил, что хочет найти Бога на Земле. Эта фраза тоже была выведена на передовицы: за бугром — внутренние умолчали.
На Красной большинство высказывало поддержку, а полиция уже трепетала от одного вида Энэра, и в инете появилось множество открытых предложений крупных сумм, как за информацию о нём, так и за его устранение.
Президент России наконец увидел проблему и предложил народу освободить Красную площадь для реконструкции. Это слово подхватил и Энэр, посредством журналистов обратившись к президенту с предложением реконструкции власти. Но встречное предложение не только не нашло ответа, но даже не пробилось в новостях: Энэра боялись заметить даже те издания, которые якобы стояли за демократию. Лишь в электронной митусне народная молва, наполненная обилием фальши, вымысла и прочего мусора, несла долю правды, подобно доле чистой воды в дождевом ручье.
***
Порывистый ветер трепал лес.
Кузя и Семён вернулись на базу, договорившись рассказать только об Алтае, и ни слова о Красной. От Красной до базы было несколько минут полёта, но Кузя намеренно не прилетал, чтобы ни у кого не возникало ассоциаций и подозрений, однако о Красной уже знали и огорошили.
Слава (Куцый) нашёл на базе зарядное устройство, которое подошло к краденому фону, завалявшемуся в его кармане. Он не звонил родным, но связался с дружками и похвалился секретной техникой, на которой он якобы служит. Те не поверили ему, но выдали, что такая техника может быть только у Энэра. Слава подключился к интернету и, почерпнув информацию, сделал вывод, что Кузя и есть Энэр, о чём тотчас рассказал Стану, предложив заработать на этом огромные деньги. В доказательство он продемонстрировал информацию. Стан отказался, и Куцый сбежал один.
Однако и Стан поделился информацией с пацанами, а отзвуки просочились до Петровича.
Кузя надеялся, что база живёт своей тихой жизнью, не вдаваясь в политические страсти, но вышло иначе — страсти закипели и в лесу: пацаны бурно обсуждали, а Петрович, напротив, уединился.
Кузе пришлось спешно провести беседу с парнями, чтобы выяснить истинные устремления и предотвратить ошибки.
***
(Продолжение романа здесь )