Этим утром часы привычно запикают на запястье ровно в пять, и я, ругаясь сквозь стиснутые зубы и изворачиваясь в спальном мешке, как гусеница на физзарядке, сдеру с себя уютное термобельё, сяду во влажной палаточной полутьме и примусь застёгивать на спине металлический замок купальника.
Стараясь не слишком шуметь, я влезу в штаны и предусмотрительно засунутую накануне в спальник тёплую клетчатую рубашку, нашарю у выхода приготовленный с вечера мешочек с чистой одеждой. Тихонько потяну молнию, закрывающую выход в тамбур, заору злобным шёпотом и суну в рот указательный палец - до часу ночи играла на гитаре у костра, потеряла медиатор, содрала о струны два пальца, о-о-о, и понятно теперь, почему так саднит горло, а не надо было орать Цоя и Высоцкого два часа кряду.
Выползу, наконец, наружу, во влажный холодный сумрак. Суну босые ноги в ледяные от росы сланцы. Торопливо натяну куртку. Охая, сделаю пару наклонов и поворотов – возраст даёт о себе знать, восемь дней переходов с рюкзаком по горам, вчерашний подъём, пологий, но длинный, почти двадцать километров, да ещё и неделя ночёвок в палатке... Ну да ничего, сегодня днёвка, да какая – в горах, у озера, с видом на синие вершины, поросшие лесом.
До рассвета ещё почти два часа, лагерь пуст, костровое место тщательно прибрано. Сегодня дневного перехода не будет, так, коротенькая радиалка после обеда, сходим на соседнюю вершинку налегке. А поднялась я в такую рань, потому что внизу, у озера, мы с подругой забронировали чан с горячей водой, щедро долитый ароматным хвойным отваром. Чан наш строго до половины седьмого, и я скольжу, теряя сланцы, вниз по мокрой траве, чтобы не растерять ни минутки.
Огромный чан, куда спокойно помещаются шестеро, уже курится ароматным паром. Я ускоряю шаг. Нижний лагерь на лугу возле озера спит. Палатки раскиданы тут и там, как большие нахохленные птицы. В отдалении, ближе к воде, ходят лошади. Еле слышно хрумкают травой, всхрапывают, обмахиваются хвостами.
Нита, хозяйка усадьбы, призывно машет рукой - скорей, мол, вода стынет! Пахнет можжевельником и горькими травами. Я сбрасываю куртку, нетерпеливо стягиваю штаны и рубашку и, урча от наслаждения, погружаюсь в горячую ароматную воду. Усталое, сонное тело будто омывает пузырьками газированной живой воды. Каждая клеточка ликует, утомлённые долгим переходом, скованные сном в палатке мышцы расслабляются, наполняются энергией.
По тропинке от лагеря спускается подруга, тоже заспанная, скованная утренней прохладой, скидывает куртку, ёжась, скорее забирается в чан. О, какое блаженство! Мы вытягиваемся в горячих ароматных струях, пар поднимается от наших рук и плеч, смешиваясь с остатками утреннего тумана.
Нита приносит нам травяной чай в тяжёлых глиняных чашках. Мы сидим по горло в горячей воде, отхлёбывая нежный пряный напиток, смотрим на горы, самые высокие вершины которых постепенно окрашиваются розовым, обсуждаем вчерашний переход и хохочем так беззаботно, что Нита, не в силах удержать наползающую улыбку, грозит нам пальцем.
Час пролетает незаметно. Нита приносит огромный пушистые полотенца, в которые завёрнуты бутылки с горячей водой. Пока подруга вытирается, я выбираюсь из горячего чана и шлёпаю к озеру. Аккуратно, боком спускаюсь по скользкому настилу, держась за предусмотрительно привязанную к перилам верёвку, скидываю шлёпанцы и, не давая себе времени опомниться, окунаюсь с головой в прозрачную, до оторопи ледяную воду.
На секунду всё во мне замирает, даже сердце, кажется, перестаёт стучать. Я дышу медленно и ровно, давая обжигающему холоду войти в самую глубь. Ложусь на спину, смотрю в серое небо, медленно считаю до десяти. Затем встаю и выбираюсь из озера, держась за верёвку.
Тело враз становится невесомым, сладко кружится голова, кожа горит, а кровь, разом превратившись в жидкий огонь, толчками бьётся в теле, от макушки до кончиков пальцев на ногах. Мне кажется, я сейчас взлечу. Вспорхну над этой сизой росистой травой и закричу торжествующе, гортанно и хрипло, как хищная горная птица.
Нита всплёскивает руками, бежит ко мне с горячим полотенцем. Я смеюсь, успокаиваю её – да нет же, всё хорошо, я не простужусь. Капельки воды горят на коже, как костровые искорки.
Отмытые до скрипа, распаренные, пахнущие можжевельником, мы с подругой поднимаемся по тропе наверх. Нижний лагерь уже гудит, как растревоженный улей. Пока мы отмокали в чане, ребята успели подняться, позавтракать, и теперь седлают лошадей. У нас, взрослых, сегодня день отдыха, но подросткам на месте не сидится. Решили подняться верхом к перевалу, искупаться и вернуться в лагерь к закату. В толпе ребят я вижу младшую возле высокой чёрной кобылы, она сосредоточенно подтягивает подпругу, поправляет трензель. Увидела меня, машет рукой, но не подходит, жестом показывает – некогда, мол, выдвигаемся.
В верхнем лагере ещё стоит сонная тишина. Вокруг посветлело, с минуты на минуту рассветёт. Кое-кто из группы, ранние пташки, уже поднялся, но палатка, где спят старшая дочка с мужем, ещё стоит нахохленная и тихая, и оттуда доносится дружное блаженное посапывание.
У облюбованного нами с вечера брёвнышка с видом на восток сидит муж, похожий на медведика в своём объёмном вязаном свитере, настраивает мою гитару, хмурится: видать, вчерашние ночные посиделки не прошли для неё даром. Увидев нас, машет рукой и тихонько берёт знакомые аккорды:
"Ми-лая моя, сол-нышко лесное... ". Когда он улыбается, в уголках глаз разбегаются весёлые лучики.
- Иди сюда! – кричит шёпотом, откладывая гитару на брезент, – Я тебе хопку нагрел!
Сажусь рядом, приваливаюсь к нему, такому большому, тёплому и надёжному. Принимаю из его рук крышку термоса, наполненную запасённым с вечера кофе. Кофе чёрный, сладкий, горячий, пахнет корицей и немножко имбирём.
Мы отхлёбываем его по очереди, молча смотрим, как вершины гор постепенно окрашиваются розовым, а впадины между ними заполняются кипящим солнечным золотом.
И приходит рассвет.
