Диоген сидел в своей бочке, как обычно, размышляя о смысле жизни, вселенной и о том, почему никто не принёс ему на обед хотя бы пару оливок. Солнце светило ярко, но его мысли были мрачнее тучи, нависшей над Афинами. Он вздохнул, почесал бороду и вдруг осознал, что уже несколько лет делит своё жилище с бочкой, но ни разу не спросил её: а чего она, собственно, хочет?
— Эй, бочка! — крикнул Диоген, стукнув по деревянной стенке. — Ты тут всё молчишь, как будто тебе и сказать нечего. Но я-то знаю, что у всего в этом мире есть своя цель. Так чего же ты хочешь на самом деле?
И вдруг бочка заговорила. Голос её был глуховатым, словно доносился из глубины веков, но в нём чувствовалась мудрость, которой позавидовал бы сам Сократ.
— Диоген, — произнесла бочка, — ты всё время спрашиваешь, чего я хочу. Но задумывался ли ты, чего хочешь ты сам?
Диоген от неожиданности чуть не выпал из бочки. Его глаза стали такими широкими, что, казалось, вот-вот выкатятся из орбит.
— Ты... ты заговорила! — воскликнул он, едва находя слова. — Но как? Ты же бочка!
— Я тоже удивилась, когда ты решил со мной поговорить, — ответила бочка, и в её голосе послышалась лёгкая усмешка. — Ты годами сидел во мне, как будто я просто кусок дерева, а теперь вдруг решил узнать моё мнение. Что, философ, наконец осознал, что мир не вращается вокруг тебя?
Диоген замер. Он не ожидал, что бочка окажется столь саркастичной.
— Ну хорошо, — сказал он, оправившись от шока. — Допустим, я немного эгоцентричен. Но ты всё равно не ответила: чего ты хочешь?
— Я хочу, чтобы ты перестал сидеть во мне, как в тюрьме, — ответила бочка. — Ты всё время твердишь о свободе, но сам запер себя в деревянных стенах. Может, пора выйти и посмотреть, что происходит за пределами моих обручей?
Диоген задумался. Он никогда не думал об этом. Всё время он считал, что бочка — это символ его свободы от материальных благ. Но вдруг осознал, что, возможно, стал её заложником.
В этот момент мимо проходил Платон, который, услышав странный диалог, остановился и поднял бровь.
— Диоген, — сказал он, — ты снова разговариваешь с неодушевлёнными предметами? Может, тебе стоит найти себе более подходящего собеседника? Например, человека?
— Платон, — ответила бочка, прежде чем Диоген успел открыть рот, — а ты уверен, что разговариваешь с человеком, а не с тенью на стене своей пещеры?
Платон, обычно невозмутимый, слегка побледнел.
— Что... что это было? — спросил он, глядя на бочку с подозрением. — Это какой-то новый философский трюк?
— Нет, — спокойно ответила бочка. — Это просто вопрос. Ты всё время говоришь о мире идей, но, кажется, забыл, что идеи — это лишь отражение реальности. Может, пора выйти из своей пещеры и посмотреть на мир таким, какой он есть?
Платон задумался. Он не ожидал, что бочка окажется столь проницательной.
— Но... но как ты можешь знать о моей теории? — спросил он, всё ещё не веря своим ушам.
— Я бочка, — ответила она. — Я стою здесь уже много лет и слышу всё, что говорят люди. А они говорят много лишнего. Но иногда среди этого шума можно услышать нечто важное.
Диоген, который до этого молча наблюдал за диалогом, наконец вмешался.
— Значит, ты хочешь, чтобы я вышел из тебя? — спросил он. — Но что тогда будет со мной? Где я буду жить?
— Ты будешь жить в мире, — ответила бочка. — Ты будешь свободен. А я... я останусь здесь. Может, кто-то другой найдёт меня полезной. Или, может, я просто буду стоять здесь и наблюдать за людьми, которые всё ещё ищут ответы на вопросы, которые уже давно лежат у них под ногами.
Диоген задумался. Он посмотрел на Платона, который всё ещё стоял в замешательстве, потом на бочку, которая, казалось, улыбалась ему своим молчаливым деревянным ртом.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Я выйду. Но только если ты пообещаешь, что будешь иногда со мной разговаривать.
— Обещаю, — ответила бочка. — Но только если ты перестанешь задавать глупые вопросы.
С тех пор Диоген стал чаще выходить из бочки, а Платон, хоть и не признавал этого вслух, начал задумываться о том, что, возможно, его теория идей не так уж совершенна. А бочка... бочка продолжала стоять на своём месте, наблюдая за миром и иногда шепча что-то на ветру, что слышал только тот, кто действительно хотел слушать.
