Третьи сутки метель.
Хлопьями падает снег, ветер подхватывает его и несет, словно белые паруса, вдоль вала, за которым мы лежим со вчерашней ночи. Наша рота, одетая в маскхалаты, сливается со снегом. Лежим, протаивая до земли, греемся химическими пакетиками, положив их на грудь под шинель.
Приказ был окопаться в снегу до утра. Проходит серый зимний день, а мы лежим и лежим, не продвигаясь вперед.
- Говорят, подкрепление опаздывает, - шепчет мне сосед казах Мирза.
Мы смотрим на вершину вала, где струится на ветру снег.
- А у нас в Казахстане сейчас цветы цветут.
Его слова кольнули мне сердце. Я тоже думаю о доме. Не один уже месяц на фронте и никого не встретил из земляков. А как хочется встретить, чтобы вместе припомнить родные места…
Подходит ночь. Не вижу соседа, слышу только его дыхание и легкое покашливание в кулак. Не сплю. В глазах – наш заводской поселок, расположенный среди Уральских гор. Вспоминаю друзей – станочников. А потом вдруг отчетливо видится девушка в синем беретике. Надя. Не один год мы дружили с ней. Где она сейчас, в эту ночь? Может быть, токарит у себя в механическом – токарь она, вместе ФЗУ кончали. Помнит ли она обо мне? Ведь не балует частыми письмами.
Надя провожала меня на войну. Хрустели колеса вагона, её неподвижная стройная фигура уходила всё дальше и дальше. Надя что-то крикнула мне и помахала рукой…
- Слушай, - толкает кто-то меня в плечо, - смотри назад!
Я открываю тяжелые веки. Это Мирза. Оглядываюсь. На снегу за нами – вторая линия солдат в белых халатах, с автоматами. Они зарываются в снег. Проходит ещё томительный час.
И вот шепот по цепи: - «Приготовиться к атаке!».
Снаряды летят в подмосковную деревню, где укрепился противник. Немцы огрызаются минометным огнем. Вместе с другими я перепрыгиваю через снежный вал и бегу по полю. Тяжелые мины ложатся впереди. Они создают сплошную завесу из огня, двигаться дальше невозможно. Атака захлебнулась.
Мирза машет мне рукой, и мы скрываемся с ним в большой свежей воронке.
На дне её, тяжело дыша, сидит солдат.
- Ничего, маленько оклемаемся и проскочим под огнем, - хрипит простужено солдат.
Садимся рядом. И по тому, как растягивает он слова, я узнал родной говор.
- Неужели земляк?
Смотрю на тонкий, острый нос, но плотно сжатые губы, подбородок с ямочкой, заросшей щетиной.
- Это он, конечно, он!
- Сергей! – кричу я и обнимаю солдата.
- Постой, постой, да это ты, Колька!?
Мирза смотрит на нас, и я вижу, как искрятся его глаза, делаясь все уже. Губы его шевелятся, он что-то говорит, но мне не слышно его голоса за гулом разрывов. Я знаю, такое лицо у него бывает, когда он говорит о родных местах.
Канонада становится тише. Первым задаю вопрос:
- Давно из дома?
- Второй месяц…
- Ну, как там?
Сергей торопливо рассказывает о заводе, о товарищах. Вспоминает школу, где вместе учились с первого класса. Мне хочется спросить о Наде, но я не решаюсь.
- А как в механическом? Работают? – спрашиваю я и жду, что он непременно скажет, что – нибудь о Наде.
- Гильзы точат… Спят прямо в цехе…
Опять мне хочется спросить: «А она?» Но снова почему-то не решаюсь обидеть друга, ведь и он знает её, в школе вместе учились.
Немцы переносят огонь. Мы карабкаемся кверху. Впереди в снегу залегли наши цепи.
На краю воронки я решаюсь и кричу громко Сергею:
- А как Надя? Надя Черенцова?
И смотрю на свой автомат, поправляя диск.
Ответа нет. Почему он молчит? Обиделся? Или не знает, где она? Я поднимаю глаза. На свежей земле, скорчившись, лежит на боку Сергей. Я вижу, как из его виска стекает алая струйка крови. Разрываю пакет, накладываю ему на голову.
Сергей глубоко вздыхает, вытягивается, плотно сжав губы.
- Сергей, Сережа! Очнись, земляк! – кричу я ему.
Подползает санитарка. Берет руки Сергея, а потом растягивает у него на груди шинель, отыскивает в кармане гимнастерки медальон.
Я целую холодеющую руку товарища и бегу догонять своих. Рядом со мной бежит Мирза. Лицо у него хмурое, в глазах блестят слезы. Вскидываю автомат – вот они, траншеи гитлеровцев. Не бывать им в Москве… Эх, Сергей, Сергей… Я был счастлив встреть тебя. Доживу ли я, чтоб поведать другим, как выполнил ты свой солдатский долг.
Нажимаю на гашетку автомата, и волна наступления уносит меня всё дальше и дальше.
А.В. Певцов