С секунду я не знал, поворачиваться мне или нет. Кого я увижу за спиной, я одновременно и знал, и не знал. Точнее сказать, мне казалось, что если я так сделаю, то произойдет что-то непоправимое. То, что этот обладатель баса может и перемещаться по комнате, я будто не подумал, за что после этого мне было немного стыдно. Впрочем, я так и не смог в этом признаться даже спустя много лет. А гость, как и большинство людей, ходить вполне мог, а потому вскоре я увидел его лицо, а, если точнее, сначала его всего. Дело в том, что сначала я невольно оглядел незнакомца целиком и, кажется, остался удивлен больше, чем ожидал. Человек, которого я увидел перед собой, показался мне с начала совершенной фарфоровой статуэткой, единственным, что не было в нем и на нем белым, был синий с того же цвета шитьем кафтан и такие же глаза, кажется, тоже меня все это время изучающие. Лицо его казалось мне сделанным из мрамора, и тем самым, будучи и без того от природы будто неподвижным, напоминало скорее статую. Казалось, что я нашел сходство с чертами своей прабабки, но почему-то человек этот казался скорее неземным, чем отстраненным и «кислым». Кто это был, сомнений быть не могло, и меня будто пригвоздило к креслу скорее всего оттого, что ожидал я чего-то о чем еще не знал, но, видимо, не судьба была. К тому же, оставался все-таки небольшой вопрос: почему он появился так скоро? Впрочем, в подробности такого рода я не вдавался, зато по лицу матери было видно, что недоумение мое было справедливым.
Казалось, молчание повисло надолго, но теперь я так не думаю. Известно лишь то, что прервал его никто иной как Иван Сергеевич Гривин.
-Павел Михайлович? Что же, мы вам рады, хоть и ждали, прямо скажу, позже.
Лицо дяди оставалось неизменным в выражении, зато я точно знал одно: Гривин должен уйти. Из комнаты, из самого нашего дома, за пределы деревни. А главное, чтобы он просто-напросто не возвращался. Казалось, никто не заметил, что я думаю далеко не о хорошем, разве что дядя скользнул по моему лицу взглядом, но тут уже я не смог понять его мыслей. Матушка наконец засуетилась, причем поступок Гривина не вызвал у нее недовольства. Разговор завязался вялый: о погоде и о дороге. Для меня же это казалось тогда почти недопустимым: все будто забыли о том, что приезд был неожиданным, не показали того, что они все же впечатлены: все, кроме почти обездвиженного меня и Анфисы. Но это было бы ничего, если бы и мать, и Гривин не прятали удивление за маской спокойной гордости, да ещё и довольно плохо и без видимых для меня тогда на то причин. Это меня раздражало больше всего. Я молчал, посматривая на каждого, и сам не понимал, что творилось тогда у меня в мыслях: это была такая неразборчивая смесь из всего, что я видел и слышал в последние дни, что разобраться с ней было почти невозможно. Несмотря на это, а, может, и благодаря этому, я оставался почти недвижим, как мне показалось, долго.
Сам по себе этот разговор не привел ни к чему: это теперь я догадываюсь, в какое русло хотела бы его увести матушка, хотя и до сих пор не могу быть в этом уверен: вдруг я отчего-то хочу слишко дурно о ней думать? В конечном итоге, именно Гривин после завтрака, уже в гостиной, начал разговор, повергший меня сначала в удивление, потом же - в ярость.
-Я удивился, Павел Михайлович, когда узнал, что вы написали перед приездом. Как-никак, вы младше меня. Простите меня за нескромность, даже наглость, но мы так давно знакомы…
-О чем вы говорите? - будто лениво отозвался дядя с совершенно невозмутимым видом, будто его лицо вовсе не могло изменить выражение. - Разве только о том, что я грешным делом упомянул о своём завещании. Оно почти готово: не люблю надеяться, что умру только в сто лет, дав собственному племяннику возможность как следует пожить только в почти что преклонные года. Да, Elysee, - повернулся он ко мне каким-то на первый взгляд змеиным тоном с французским обращением, - мне видится, что всё получишь ты. Конечно, будут люди, с которыми надо будет посчитаться, но я постараюсь, чтобы это было тебе только в радость.
Я не знал, что и сказать. Будь тут матушка (точнее, не подсматривай она за этой беседой из соседней комнаты, а стой она рядом со мной), я бы точно получил едва заметный тычок под бок, подталкивающий к чему-то особенно вежливому. Почувствовав это, я было открыл рот, готовясь самостоятельно разразиться долгой благодарностью, но здесь уже вмешался сам дядя:
-Верю, что ты это хорошо услышал. А сейчас я только хочу спросить об одном: Иван Сергеевич, откуда вы узнали о моём письме?
Этот вопрос не был похож на что-то, порожденное праздным любопытством или непониманием, скорее уж дядя был очень уверен в том, что знает правду, но хотел посмотреть, как станет изворачиваться Иван Сергеевич, если станет, конечно. Неизвестно, хотел ли дядя, чтобы об этом догадался кто-то кроме него, но Гривин понял то же, что и я, даже не умом, а как-то по-первобытному, почувствовал, иными словами, опасность и решил принять меры. Меры заключались во-первых в приобретении ещё более благодушного вида, а во-вторых - в искренне-удивленном: «Где же, Павел Михайлович, вы привыкли к тому, что у добрых соседей есть друг от друга секреты? Не иначе как там, куда вас заносило по службе».
-Можно сказать, что здесь вы не ошиблись, - тонко улыбнулся дядя. - Простите меня, ИванСергеевич, вечно позабываю, как мало здесь людей, с которыми можно поговорить: я ведь привык открывать тайны только друзьям, не просто соседям… Сколько вы уже живете, никуда не выезжая?
-Как вышел в отставку, так и живу. Много в вас яда, Павел Михайлович, - отметил Гривин таким тоном, что становилось ясно: в нем его еще больше, но выплеснуть его ко времени он не успел.
Повисло молчание, по которому можно было смело судить, что у Гривина теперь уж точно не выйдет вытянуть ни слова из собеседника, если только он сам не захочет продолжить разговор. Собеседник не хотел. Он, со всё той же тонкой улыбкой откланявшись и смерив меня взглядом, под предлогом того, что ему самому надо удостовериться, что устроится он так, как хотелось бы, удалился. Я вскоре также попрощался с Гривиным и умахнул бродить по окрестностям, а потом и вовсе на голубятню. Всё странное как будто улетучилось. До следующего раза.
***
С отмытой шеей и разбродом в мыслях я устроился в примыкающей к моей спальне комнате, с трепетом начав поиски той страницы, на которой я остановил своё ночное чтение. Я был окончательно готов погрузиться в разбор порой не до конца понятных слов, пока не услышал за собой шаги. Как выяснилось спустя самое короткое время, я не ошибся, на одно мгновение подумав, что уже сегодня испытывал что-то подобное: за моей спиной стоял дядя.
-Вижу, ты нашёл моего «Кандида». Не совсем моего, точнее, сначала его переписал один мой товарищ, и только потом он попал ко мне.
Что «Кандид» - это заглавие книги, которую я несколько дней старательно пытался понять, я понял через несколько мгновений. Не сразу, но скоро. Казалось, что само начало этого разговора меня застало врасплох сильнее, чем могло бы, и я не представлял, что можно ответить на это. Ответить, впрочем, не пришлось.
-Что думаешь? - дядя кивнул на ворох листков, который мне тут же показался смятым, непонятным, что страницы в нем перепутаны просто потому что сам я в них толком не разобрался.
Может быть, что вид у меня тогда стал таким несчастным, что жалости не вызвать не мог. Впрочем, возможно, это и послужило поводом для последующего разговора.
– Знаешь, Elysee, а ведь тут как раз пропущено слово, и я даже знаю, отчего.
Кажется, тогда моё лицо изобразило ещё большие потерянность и непонимание неповинного в своём невежестве человека. Скрыться от дяди это просто не могло.
– Если ты не понял, так и скажи. Я ведь успел узнать, чем ты вынужден был заниматься всё детство. Если не сказать больше: по всему вокруг это видно, и ты сам - самый маленький ключик к разгадке этого не самого веселого, если уж начистоту, прошлого.
Желание узнать, только ли сейчас всё это стало понятно дяде, или он знал об этом уже давно, а если так, то отчего он появился у нас только сейчас, начало назревать где-то в глубине моей головы. Чем дальше, чем яснее было, как именно следует задать этот вопрос и даже что можно в ответ на него услышать, но в одно мгновение эта мысль оставила после себя лишь какой-то пустой и до отвращения чистый след, когда я услышал:
– Ты ведь на меня не в обиде?
Дядя смотрел прямо перед собой с таким задумчивым и спокойным видом, что мне показалось, будто смысла в этих словах стало даже больше, чем если бы они были поизнесены нарочито ласково и им бы последовал взгляд прямо а глаза. Как можно было на него ответить, если не отрицанием? Этого я не знаю и теперь.
– Знаешь ли что? - сразу будто оживился дядя. - Может, нам стоит начать эту занимательную - иначе она была бы куплена где-нибудь в Москве или даже в Петербурге, а не выменяна в Париже - историю сначала? Я попробую переводить, а ты отвечай честно, когда это стоит делать. Делать вид, что всё ясно, будешь, когда станешь гвардейцем. Тогда без этого будет не обойтись, а сейчас попробуем пока пожить без этого.
Я слушал это, понимал каждое слово по отдельности, но всё вместе не складывалось в стройную картину. Теперь я понимаю, что так мне казалось с непривычки, но тогда я едва не сделал совсем ребяческий вывод, что дядя мало не чародей. Это, впрочем, не помешало, но вполне поспособствовало моему завороженному кивку. По взгляду дяди я понял, что стоит позволить ему самому найти первый лист и, не переставая думать, верно ли я всё понял, протянул ему всю беспорядочную кипу исписанной бумаги.
Прошло немного времени - всего пара мгновений, как мне показалось - прежде чем я услышал, как дядя не даже не рассмеялся, а расхохотался. Было удивительно это видеть и слышать: не такого я ожидал от человека, так похожего на фигурку из фарфора.
-И как я только это забыл?
Я немедленно очутился рядом и заглянул за его плечо. Перед моими глазами появились знакомые бисерные строки, только теперь несколько раз прерванные чем-то похожим на кляксы, но поставленным аккуратно, довольно ровно.
-Что это?
-Скажу сразу, когда дочитаешь до этого места. Казалось, никогда не забуду, что так и выяснил, что один мой приятель не выменял это, а переписал сам, а оказалось, что не так уж и сложно запамятовать даже такое.
На мой задумчивый вид он улыбнулся так, будто не он чуть хрипло хохотал с минуту назад, то есть так, как могли бы белоснежные статуи, если бы могли ожить.
-Причём здесь мой приятель? Тогда он ещё не отбросил самые безобидные семинарские привычки и только начал смело поднимать глаза на женщин. Теперь кажется - забавно, на деле - немного грустно. Но всё это уже прошло, прошла и эта цензура болезней в книге, которую он сам изобрел. Смотри-ка, - он протянул мне несколько страниц.
-Кто тогда писал это? - заметить другую руку было несложно. На этот раз переписчику было будто не так удобно тратить как можно меньше бумаги понятными словами.
-Чего не знаю, того не знаю. Но хорошо, что ты это заметил, значит, будет легко понять и всё это, - он начал выравнивать «Кандида» лист за листом, но возвращать не спешил, наоборот будто задумался ненадолго. - Может, пока я тебе просто почитаю? Только всё равно садись, чтобы видеть, что здесь написано.
Я сел. Вопросы о приятеле, о том, причём здесь семинария, как дядя приехал сюда и некоторые другие выскочили меня до следующего дня из головы. Но и понятно мне было, казалось, немало: что я точно стану гвардейцем и поеду в столицу, чего мне теперь уже по-настоящему хотелось, и что я постараюсь и сам понять «Кандида», и скоро.
***
Что тот самый приятель-переписчик был - точнее, всё это время оставался - немцем, я узнал от Гривина, приехавшего к нам уже следующим вечером. Казалось, домой наш сосед на самом деле не заезжал и лгал об этом, делом чести считая исключительно примелькаться здесь и постараться вывести из себя нашего новоприбывшего - как он сам один раз назвал дядю - родственника. Эти причины тогда казались мне такими очевидными, что мое состояние духа начало стремиться к позавчерашнему состоянию. Биться с этим я не очень-то хотел, но невольно оживился, когда сосед спросил у дяди, вовсе смотрящего на стены и обстановку комнаты, будто припоминая что-то, и к разговору не расположенного:
-А тот немец, о котором я был наслышан… Павел Михайлович, вы всё ещё не потеряли его из виду?
Дядя даже не повернул голову и спокойным, будто ни на что не намекающим, тоном дал ответ, на ответ не похожий:
-Я удивлён, отчего вы вспомнили о нём, когда не видя его готовы были меня причислить к тайным лютеранам из-за этой моей дружбы с пастором, имени которого вам, к слову, никто сообщить не мог. Отменная у вас, впрочем, память, Иван Сергеевич.
Он тонко улыбнулся, так, как это сделала бы ожившая статуя. Помнится, тогда я подумал, что о моей памяти дядя, когда мы продолжили в тот день чтение, отозвался такими же словами, и задумался о том, как одни и те же слова можно по-разному произнести. Когда делать нечего, а в одной комнате с тобой сидит Иван Сергеевич, легко отвлечься на ерунду.
***
Через час матушка позвала меня к себе.
Глядя на неё, сидящую на пока заправленной постели (кресла из своей комнаты она приказала вынести в день получения того самого письма, чтобы «показать ему, что и здесь люди живут»), я невольно подумал о дубовых идолах, о которых мне кто-то зачем-то рассказывал в детстве. Из этого времени в моей памяти остались только они и «Сказ о Куре и Лисе», который я разбирал по складам под надзором дьячка какого-то там прихода. Как этот мой наставник выглядел, я не помнил, но навсегда в память врезался его голос, необычный в своей бесцветности. Вспомнив всё это, я вернулся к идолам, от которых мои мысли вернулись к матери, будто меня вовсе не замечающей. Какой бы статуей не казался дядя Павел, такого обездвиженного вида я ещё у него не замечал: мрамор всегда был ожившим, чего о матушке было не сказать.
К чему приведёт этот разговор, я не знал, но догадывался, что причиной всему - моя будущая служба, а к дяде меня пускать если не не хотят, то немного сомневаются в таком решении. На своём стоять я был одновременно и готов, и нет. Пока всё это проносилось в моей голове, мать серьезно посмотрела на меня.
-Помнишь о батюшкином завещании?
В этот момент я готов был посчитать себя провидцем, ведь и такие слова мне представились недавно, но одернул себя и внятно ответил: «Да». Что последует за этим дальше, я предположить не мог, матушка глубоко вдохнула, чтобы начать говорить, но после слов «Понимаешь, Елисеюшка, твой дядя нам с отцом ещё давно сказал…» где-то рядом мы услышали звук флейты. Дурацкая мелодия, как я теперь могу судить, проще медного гроша, но вовсе не резкая, не отрывистая и не быстрая, а скорее похожая на работу гребцов, если только смотреть не на самих людей, не на их труд, а на кончики весел и спокойную, пока ее не дотронутся, воду.
Матушка поджала губы: можно понять, когда перебивают словами, но когда так, вынести это сложно. Я услышал её тихое «Будто узнал, о чём я говорю», прежде чем окончательно понял, кто играл на флейте, и решил, что сегодня я буду прислушиваться только к этим звукам: так и спорить не придется, а там и поступлю по-своему. Так мне казалось намного приятнее.