Способность оказалась избирательной. Предметы раскрывали только *чужие* трагедии, словно боль — чернила, вписанные в материю. Вилки помнили ссоры, ложки — болезни, даже электрическая плитка хранила воспоминание о пожаре 2003-го, когда сгорел котенок соседа. Но чашка Кати была слепа. Она показывала лишь её смех, солнечные зайчики на фарфоре, поцелуй в висок за пять минут до того, как её сердце остановилось в метро. «Ты не хочешь мучить меня», — понял он, обнимая чашку как единственную реликвию, лишенную боли.
Способность оказалась избирательной. Предметы раскрывали только *чужие* трагедии, словно боль — чернила, вписанные в материю. Вилки помнили ссоры, ложки — болезни, даже электрическая плитка хранила воспоминание о пожаре 2003-го, когда сгорел котенок соседа.
Но чашка Кати была слепа. Она показывала лишь её смех, солнечные зайчики на фарфоре, поцелуй в висок за пять минут до того, как её сердце остановилось в метро. «Ты не хочешь мучить меня», — понял он, обнимая чашку как единственную реликвию, лишенную боли.