Глава 5 Сердце матери
Всё пространство между прорванным во многих местах кругом из кибиток было переполнено ужасом. Последние защитники меркитского укрепления, большей частью израненные, жались друг к другу, согнанные монголами в кучу, и отрешённо смотрели на победителей и свои семьи, сейчас ими терзаемые. Многих женщин подвергли насилию с первых минут. Затем обезглавили, чтобы не оставлять семени в народе вражеском. Так велел Чингисхан. Никто не стремился ухватить себе из награбленного. Всё отобранное свалили в одни телеги. Потом поделят, согласно повелениям того же Правителя. Пятую часть от захваченного — на нужды Улуса, ещё пятую — джихангиру, руководителю похода, и остальное распределят среди воинов согласно должности их. Всё делалось быстро, без заминки. Не успели добить раненых, как уже отделили девиц, женщин с детьми в сторону, и предоставили стариков и старух самим себе. Никому они не нужны, и недолго им страдать без помощи, оставшись одним в голой степи.
Старуха, сидя рядом с трупом своего мужа, безучастно всматривалась в лица сновавших вокруг монголов. Старик конечно же не мог никому помешать. Его полоснули мечом походя, ещё находясь в горячке боя. И быть может, ему повезло. Повезло не увидеть труп сына своего, угоняемых в полон дочерей и внуков, не страдать от голода и холода, чувствуя, как из слабого тела уходит жизнь. Старуха не была меркиткой. Ещё в юности своей её силой вырвали из семьи. Вернее, от того, что осталось от неё. Тогда монголы, в набеге своём, изрядно потрепали кочевья окрест. Многих полонили, угнав вместе со стадами их, но многих и лишили жизни. У полога юрты остались недвижимыми брат и отец, и слышны были только рыдания матери её, когда саму Сочихэл, доведённую до обморока, перебрасывали через круп коня. Она досталась монгольскому вождю Есугэю. Багатур не был жесток с ней, но для неё он навсегда остался убийцей, и, глубоко в сердце неся тихую ненависть к нему, она принуждена была делить с ним ложе. Вскоре родился сын, и Небо даровало ей любовь. Сочихэл любила его, как не любила больше никого и никогда. Все мысли прикованы были к нему, и она только и ждала, когда её Бектэр подрастёт, войдёт в силу и, сменив отца, станет полновластным хозяином всего того, чем владеет сейчас он сам. Но однажды вечером в юрту вошла она. Оэлун также взята была с боя, но вырвана не от семьи, а от мужа. Наверное поэтому, не ожидая от неё мести, Есугэй нарёк её не наложницей, а женой. С первых же дней эта олхонутка объявлена была её госпожой, и снова пришлось мириться с незавидной участью своей. Сочихэл прислуживала и ей, продолжая делить ложе с хозяином своим тогда, когда свободно оно было от Оэлун. Вслед за Бектэром родился Белгутэй, и она благодарила Небо за то, что даёт оно ей только сыновей. Подрастут её багатуры, и, будучи сыновьями нойона, сами станут властвовать, наследуя ему. А там покажет время, кому перед кем придётся клонить рыжие головы — её сыновьям или отпрыскам этой возгордившейся женщины! Стрелой пронеслись годы, и вдруг обрушилось благополучие их. Скончался, отравленный татарами, Есугэй, и разбежался Улус его. Пришлось им, двум уравненным теперь в нищете женщинам, с детьми своими скитаться по степи, выживая. Минуло время, и стал входить в силу её Бектэр. Статным, гордым и умным рос её первенец. Её и Есугэя. Истинный наследник, вопреки тому, что завещал перед смертью его отец. Не Тэмуджину, а именно ему, Бектэру, должен был по праву завещать Улус свой Есугэй. И если уж не Таргутаю владеть им, так уж точно не сыну Оэлун! Но сразили стрелы Бектэра, и беспредельное горе овладело сердцем. Дала весть Таргутаю об убийстве сына её, и возрадовалась, когда схватили нукеры Тэмуджина. Никак не думала увидеть его снова в живых, но он вернулся. Исхудавший, весь в ранах и язвах, но живой! И снова дни и ночи терзала мысль: как отомстить, как воздать за убийство того, в ком не чаяла души! Сколько раз, ночуя в одной юрте, тянулась к ножу! Там, за пологом, в мужской половине, всего в нескольких шагах вздымается во сне грудь убийцы, и открыто горло его… Но что потом? Не о себе думала в те минуты, но о младшем своём сыне, Белгутэе! Что станет с ним, последней кровиночкой её, когда утолит она месть? Крепок телом, да мягок душой Белгутэй. Не поднимет руки на волчат оэлуновских, чего не скажешь о них… И каждый раз несчастная мать откладывала нож. Теперь, после бегства убийцы её сына из тайджиутского плена, на одних лишь меркитов оставалась надежда. Нет уже в живых Чиледу, у которого и отбил Есугэй красавицу Оэлун, зато жив ещё брат его Тохтоа-беки, нойон меркитский. И жива обида, над которой не властны годы… Сочихэл дала знать, и они пришли. Но снова Небо благоволило Тэмуджину. Спасся, ускакав с Оэлун, братьями и нукерами своими, зато оставил беременную жену. Её вместе с служанкой и опознала она, сидя на меркитском коне… Сколько раз, уже встречая Борте в плену, она жалела о том поступке! Но тогда, вся горя праведным гневом, только и думала, как досадить Тэмуджину и братьям его. Одной местью были заняты мысли, и от досады ныло сердце. Не схвачен сын Оэлун, так пусть страдает хотя бы из-за жены своей! Недолго задержались меркитские воины у сопки, на вершине которой и укрылись беглецы. На чужой земле они, и нет времени, ожидая удара от врагов, вести долгие поиски киятов! И они ушли, а с ними и она. Но кому нужна давно распрощавшаяся с юностью женщина, пусть и со следами былой красоты! Досталась она овдовевшему харачу, тоже давно не молодому, и осталась при нём. Жили в трудах и бедно, кормя детей от первой жены его. Ничего не изменилось в жизни Сочихэл. Та же рвань на плечах, те же полуголодные дни, только теперь не было рядом её Белгутэя. Она скучала, каждый час вспоминая его, и возносила молитвы к Тенгри, прося хоть краем глаза увидеть его… И вот сбылось.
Зимним вихрем нагрянули враги, беря в полон и поливая меркитской кровью снег. И разнеслись вопли по куреням и аилам. Но когда поутихли они, то через приоткрытый полог юрты увидела она сына. Её Белгутэй будто подрос за эти месяцы. В кожаном доспехе и с мечом у пояса, он совсем не выглядел тем добродушным увальнем, каким привыкла видеть его она. Сын остановил коня у группы стариков, стоявших у коновязи, и один из них протянул руку в сторону юрты Сочихэл. « Ищет меня! - пронеслась мысль — Видать, не одно кочевье с расспросами проскакал!» Сердце встрепенулось и кровь прилила к лицу. Мигом увлажнились глаза, и несчастная женщина едва удержалась, чтобы не выбежать навстречу ему. Её родная кровинушка, единственный сыночек здесь, в считанных шагах от неё! … Но что она могла дать ему? Чем обернётся их встреча для него? Не оставит мать свою добрый и чистый душой Белгутэй. Привезёт к себе, в курень Тэмуджина, к пышащим яростью Оэлун, сыновьям её и преданной ею Борте… А потом? Вступившись за мать, не только потеряет расположение их, но и навлечёт гнев на себя. И, как бы не обошлись с ней самой, не завидной станет судьба сына её! Не только с благополучием, но и с самой жизнью может расстаться Белгутэй!
И женщина решилась. Уже видя, как сын направляется к ней, она обернулась, ища взглядом свой старый, изодранный во многих местах овчинный тулуп. У очага, склонившись, сидел её муж. Дрожащими руками он выстругивал рукоять к новой камче, а в стороне, притихнув, сгрудились дети его. Не медля, женщина бросилась к тулупу и, набросив его на себя, подняла воротник. И вот, когда ненаглядный Белгутэй её, придерживая полог, входил уже в юрту, она выскользнула из неё, едва не задев его плечом. Сердце заколотилось, отдаваясь в висках, и она побежала прочь. Сейчас, пока привыкнут глаза его к полутьме, пока расспросит мужа и получит ответ, успеет уйти она, скрыться, не навлекая на него беды…
- Куда ты, Сочихэл! - остановил её окрик.
Один из стариков, стоявших у коновязи, спрашивал её, и взоры всех остальных были обращены к ней. Женщина вынуждена была остановиться и, тяжело дыша, с трудом произнесла:
- Мои сыновья поделались, говорят, ханами, а я тут маюсь около харачу. Как же мне смотреть в глаза своим сыновьям?
Она повернулась было, готовая продолжить бег, но снова бросила:
- Так и передайте моему, Белгутэю!
И Сочихэл скрылась, найдя приют в дебрях тайги. Сколько ни искали потом её, но так и не нашли. И тогда Бектэр, придя в ярость, повелел собрать тех воинов, что, предводительствуемые Тохтоа-Беки, месяцами раньше напали на становище киятское у сопки Бурхан-Халдун. Привели выживших из трёхсот, и всех казнил он со всею роднёй. А миловидных жён и дочерей их раздал воинам своим, обратив в наложницы и прислугу. И снова охватила меркитов великая печаль, но страх превозмог гнев их, и никто не поднял руку свою по возвращении Сочихэл. Так и прожила она в ненависти, и теперь, у самого порога к смерти, суждено ей оставаться с чужими людьми. Сгинуть с ними в бескрайней степи, там, где некому даже захоронить прах её. Взглянуть бы сейчас хоть разок на своего Белгутэя, прикоснуться к рукам и щекам, увидеть зелёные глаза его…
Совсем рядом раздался размеренный топот копыт. Один из стоявших поблизости воинов толкнул другого, сказав:
- Посторонись! Джучи с Субэдэем едут!
Оба отошли в сторону, не желая оставаться на пути полководца и джихангира, и вовремя. Двое всадников в богатых доспехах, по виду знатных, проехали шагом мимо, бок о бок. Они о чём-то беседовали, и до Сочихэл донеслась только фраза «хорезмшах». «Джучи! Первенец Тэмуджина! - догадалась она, и ожгла мысль - Догнать сейчас же, назваться ему, пока не поздно! Не может оставить он её здесь, когда узнает, что перед ним мать дяди его! А там, заботясь о ней, довезёт к отцу. И чтобы ни ждало её впереди, а увидится она с Белгутэем, и упокоится на глазах его!» И Сочихэл, словно и не было за плечами груза лет, вскочила на ноги, но готовый сорваться крик застрял в горле. «Не навлеку ли грозы на голову сына моего? - подумала она в растерянности — Принятая ласковым сыном, не вызову ли гнев Тэмуджина на сводного брата своего? И не лучше ли, оставив всё как есть, довольствоваться уже и тем, что сейчас живёт в милости её Белгутэй!» И Сочихэл снова опустилась на землю, отведя потускневший взгляд.
Вскоре в разных концах разгромленного лагеря прозвучали команды, войска выступили, а за ними погнали и пленных, скот и имущество, захваченные только что. Среди густо наваленных трупов остались одни старики. Они уныло смотрели вслед удаляющейся колонне и, не надеясь больше ни на что, ждали, когда закончится последний день.
Глава 6 Завет Чингисхана
Тэмуджин никогда не уставал наслаждаться красотами степи. Прекрасная в любое время года, она неустанно притягивала взгляд, и всякий раз представала в новом, всегда чарующем обличье. Вот и сейчас, летом, невольно залюбуешься ей. Буйное разнотравье зелёным ковром стелется к синеющим вдали сопкам. И склоны их, и густой лес на вершинах, как и вся обширная степь, залиты лучами яркого солнца, что даёт жизнь всему, что рождается под священным Небом. Все степные народы, составляющие костяк его обширной державы, в этот день, шестнадцатого июня, отмечают День полнолуния, и весь Каракорум бурлил, празднуя. Так повелось, что ещё с детских лет у Тэмуджина сложилось особенное отношение к этой дате. Он помнил то чувство безысходности, когда, страдая телом и душой, с кангой на шее ждал своей участи от веселящихся тайджиутов. Затем успешный побег в завершении дня, и снова ужас, когда, сидя по шею в реке, возносил молитвы Небу, слыша голоса врагов рядом. Да, этот день был переломным в его судьбе! Само Небо помогло ему тогда, сгустив вечерние сумерки, укрыв чащей, а затем тихой водой речной заводи, Помогло руками добрых людей, коих послало ему тогда... Тэмуджин поднёс пиалу к губам и отхлебнул глоток терпкого травяного чая. В последние годы в Степи уже не был редкостью чай, поставляемый из покорённой половины Поднебесной, но он по-прежнему предпочитал тот, которым в детстве поила его мать. Вспомнилось её окаменевшее от горя лицо, когда встретилась она с ним в курене тайджиутов, её любящий взгляд и жёсткие, беспощадные в своей правде слова. Вспомнил её ликование и счастье в глазах, когда возвратился он к ней после побега... На сердце стало легко, и душа воспарила, готовая обнять всё живое. “Где же сейчас тот воин, что помог бежать мне от Таргутая? - подумал седой правитель - Жив ли батыр? И каково сейчас ему и потомкам его там, на далёких берегах Иртыша?”
С тех пор, как разбил Тэмуджин меркитов, как покончил с народом, в котором томилась в плену его Борте, почти вся Великая Степь, вплоть до закатных кочевий кыпчаков, что кочевали за рекой Итиль, вошла в состав Улуса его. Не только степняки, но и многие оседлые, лесные народы покорились ему. Но никогда не упоминал он имя того батыра, чьими стараниями даровал ему свободу Тенгри. “Столько времени минуло, а будто-бы всё было вчера! - подумал Тэмуджин, снова отхлебнув из пиалы - Пронеслись годы резвыми скакунами, промчались, словно лёгкие облака на осеннем ветру! Не успел оглянуться, а вот и шестьдесят четыре года за плечами! И уже не дети, а внуки тешат душу, озирая пытливыми глазами этот мир!”
Он сидел у самой юрты за столиком, полным яств, а напротив, уплетая баурсаки, притихли сыновья его первенца - Орду-Сэчен и Бату. Старший, заметив, что дед его отвлёкся от дум, произнёс, обращаясь к нему:
- Слышал я, что стал часто ты вести беседы с монахом, коего нашли в землях Хорезма...
- Того, что доставили в Ставку при взятии Ургенча? - с готовностью уточнил Бату, едва успев прожевать изрядный кусок.
- Не торопись, мой крепыш! - поспешила заметить Борте, тут же оказавшись рядом.
Она заглянула в чашку младшего, и хотя там ещё достаточно было чая, долила ещё. В стороне ожидали готовые прислужить девушки, но Борте лишь изредка подзывала их, всё больше стараясь ухаживать за внуками сама.
Когда появился на свет Орду-Сэчен - первенец её первенца, она просто не чаяла в нём души. Мать Орду - из родного Борте племени унгират, приходилась ей дальней родственницей, но когда, по прошествии четырёх лет, её племянница, став второй женой Джучи, родила ему ещё и Бату, то все её предпочтения перенеслись к нему - ведь он приходился внуком не только ей, но и её родному брату. Ни сам Бату, которому исполнилось восемнадцать, ни повзрослевший Орду, не замечали разницы в бабушкиной любви, и только Тэмуджин, прекрасно зная свою жену, видел всё. По заведённой им традиции, их сыновья и внуки, равно как и выходцы из нойонских семей, начинали службу с должности десятника. Правда, не проходило и полугода, как все они неминуемо продвигались по службе до сотника. А там, уже исходя из личных талантов, нойонские сыновья могли рассчитывать на тысячу-минган, равно как чингизиды - на тумен. Но в этих случаях полководцы, и прежде всего сам Чингисхан, ревностно следили за тем, чтобы столь высокие посты доставались лучшим из лучших. Орду, будучи на четыре года старше своего брата, успел уже повоевать на разных границах Улуса. Бату же, пока оставаясь сотником, сражался только в Хорезме. И если тысячник, ведя бой, согласно Уложению Чингисхана, должен руководить, обозревая ход битвы с высоты в тылу, то сотник, хотя и не в первых рядах, всё же всегда находится в соприкосновении с врагами. И Борте, зная об этом, вся извелась. Она ни разу не обращалась к мужу, прося за своих сыновей и даже за Орду, когда дело касалось войны, но любимый внук стал исключением. Она умоляла сделать так, чтобы минган, в котором служил Бату, никоим образом не допускался к сражениям. “Пусть он всегда будет под рукою твоей в таргаутах, - просила она - и только тогда, когда наступит в том надобность, пошлёшь его в бой. Тогда Бату наш всегда будет пред очами твоими, а сердце моё спокойно!” Тэмуджин не соглашался, настаивая, чтобы внук его, как и все чингисиды, служил только в полевом войске, и тогда, не желая отступать, Борте упрашивала, чтобы скорее повысили его до тысячника. “Тогда, - говорила она - будучи позади своих верных воинов, меньшей опасности будет подвержен он, и сохраним его как для себя, так и державы твоей! Подумай сам, есть ли в том разница: станет ли Бату командиром мингана через два-три года или сейчас!” Но оставался твёрд Тэмуджин, не шёл в поводу женского сердца. И вот теперь младшенький, сполна отведав солдатской доли в бою, с чистой совестью сидит рядом со старшим братом, и ему, правителю Улуса, не стыдно ни за кого из внуков своих. К слову сказать, оба выросли на загляденье. Орду к своим двадцати двум так и остался таким же худощавым, высоким джигитом, каким когда-то был и он сам. Будучи наделён недюжинной силой, Орду, ещё в бытность сотником, не раз сходился с врагами в рукопашном бою, врубаясь в самую их гущу в разгар сражений. Немало храбрых и сильных воинов одолел он, навсегда уложив в постель из степной травы. Удалью своей да силой заслужил он почёт у воинов своих и вполне мог бы претендовать на звание багатура, но запретил Чингисхан присваивать его золотому роду, не давая потомкам своим впасть в соблазн перед льстецами. Да, Орду, высокий и зеленоглазый, как и все кияты, с рыжими волосами, подстриженными по воински, радовал взор. Бату, более приземистый, но крупнее и пошире в плечах, также вымахал силачом, вполне оправдав данное при рождении имя. Бату - значит надёжность, крепость, и уже сейчас внук вполне мог посоперничать с многими багатурами в Ставке. Пребывая в возрасте, когда юность только уступила место молодости, он всё ещё смешлив, и серые глаза его то и дело щурятся, а лицо всегда готово расплыться в беззаботной улыбке, скоро переходящей в смех. Серый цвет глаз нередок в роду Борте, само имя которой означает сероглазка. Такие глаза у брата её, родной племянницы, а теперь вот и Бату. Ещё одна причина быть любимейшим внуком, получать столько внимания и ласки, сколько не уделяется и четверым.
- Этот монах франк! - изрёк Тэмуджин - Он и товарищи его, преследуемые римской Церковью, принуждены были спасаться. Но прежде, страшась за судьбу священной книги, что оставалась в руках их, упрятали они её в одном из храмов. Затем, едва оторвавшись от преследователей, достигли они ромеев, правитель которых восседает в Константинополе - самом богатом городе на Земле. Но, по-прежнему гонимые отцами Церкви своей, покинули они тот град, и направили стопы на восход. В пути, претерпев немало бедствий, погибли товарищи его. Он же, стремясь достичь царства некоего пресвитера Ивана, заступника всех восточных христиан, добрался до Ургенча. Дальше вы знаете.
- Пресвитер Иван? - удивился Орду - Не так ли они называли Тогрула, когда принял он пожалованный джурчженями титул Вана?
- Скорее всего! - согласился Тэмуджин - Красивая сказка о слабом человеке, и не помышлявшем о защите Веры пред лицом многих врагов её.
- Так что же вещает тебе тот монах? - напомнил младший внук, проявляя нетерпение - Разве мало нам проповедей братьев его, кереитских да найманских, что бродят по степи, талдыча одно и то же?
- Досыта изведал человек этот горя, - твёрдо изрёк Тэмуджин, тоном своим совсем не разделяя иронии Бату - много повидал подлости и доблести людской, и немало мудрости приобрёл, умножив старания наставников своих...
Внуки молчали, понимая, что сейчас им предстоит выслушать многое, и запаслись терпением. “Неразумная молодость! - подумал Тэмуджин с лёгкой досадой, читая в глазах их ту тоску, которая обыкновенно бывает у молодёжи, когда приходится выслушивать им пространственные рассуждения старших - Да что там! И сам я, в годы их, не спешил выслушивать мудрецов, если советы их не помогали убить врага. Но кто наставит их уму-разуму, когда станут зрелыми они, чей совет вспомнят, когда придёт время?” И Тэмуджин продолжил, по обычаю своему взвешивая каждое слово:
- Известно вам, что род наш ведёт начало от сына небесного света. К прародительнице нашей, Алан-Гоа, ночью через дымник юрты входил золотой луч, превращаясь в человека, который поглаживал чрево её, распространяя свет, и родила она от него Бодончара и ещё двух сыновей. Ничто в этом Мире не происходит без соизволения Тенгри. Так зачем отправлял он посланника своего на Землю, зачем рожала Алан-Гоа сыновей от него?
Тэмуджин помолчал, изучая, какое впечатление произвели слова его на внуков, и заговорил снова:
- Тысячу лет раньше, на другом конце Света, также понесла женщина от небесного света, и родился мальчик, и нарекли его Иисус...
Бату переглянулся с братом, усердно старающимся сохранить видимое внимание в лице, и едва удержался от улыбки. Взрастая бок о бок со многими кереитами, они не раз слышали то, о чём твердили христианские проповедники. Конечно, перебивать властителя-деда никто не собирался, но тот успел заметить промелькнувшее в уголках их глаз смешинки.
- И рос Он смышлёным не по годам, - продолжил старик, нахмурившись, и лица внуков враз поскучнели - и жил праведно. Искал знаний, угодных небесному Отцу Его. И едва успел подрасти, как пошёл Он в поисках истины навстречу солнцу, и многих мудрецов слышал на пути своём. Но вот пришёл он в Индию - страну, что врезается в море, и стал проповедовать, говоря, что все люди - сыновья и дочери Божии, и восстали против Него священники, удерживавшие в покорности народ свой, и пришлось уйти Ему. Долго скитался Иисус, и много учений познал, но прежде всего слушал глас Отца своего, и открыло Небо, что пора Ему в обратный путь. Туда, где сгустилась Тьма, и овладела умами людей пуще всего. И погрязли те люди в грехах, ведомые в Бездну пастырями иудейскими, что осели рядом с Родиной Его. И возвратился Он, чтобы возвестить заблудшим законы небесные, разорвать сделку с Тьмой, что заключили отцы их, но отринули Его те, кого пришёл спасти, и распяли, глумясь. Но вот воскрес Он из мёртвых, и прибил Тьму века сего к орудию пытки своей, и сказал: “Законом прежним я умер для Закона небесного! Кровию своею искупил вас Богу, из всякого колена и языка, и народа и племени, и сделал вас не рабами Тьме, а царями и священниками Богу нашему. И весь род людской теперь будет царствовать на Земле!” Но не вняли Ему те, чьи души погрязли в страхе и пороке. Пошли они по пути ложному, вознося того, от кого спас их Иисус. И снова усилилась Тьма, и натравила слуг своих на тех, кто внял Слову и нёс его в народы свои. И учинили те резню, и многих наставников светлых умертвили. И заменили их своими, и вкрапили они ложь в Писания, что оставили по себе ученики Христа. И тогда стали убийцы пастырями, а сыны Неба овцами, и снова поработили души их.
Тэмуджин замолчал, о чём-то задумавшись, и Бату спросил в нетерпении:
- Что же дальше?
Услышав вопрос, его дед отвлёкся от мыслей.
- Минула пара столетий, и сожгли, предав забвению, Писания учеников Иисусовых, оставив из всех только четыре. Да и те, во множестве изменённые, потеряли свой изначальный смысл. Как огня, боятся прислужники Тьмы, что возвратится людям слово Божие, и узреют они Истину.
- Но так ли нужна тем людям Истина, если вернулись они ко Лжи? - вопросил старший внук, недоумевая - Быть может, довольны они и тем, что есть у них под рукой?
Тэмуджин, слушая его, взялся было за пиалу, но так и не поднёс её к губам. Он снова поставил её на столик, едва не расплескав чай. Затем, окинув хмурым взглядом сидевших перед ним юношей, бросил в сердцах:
- Что за глупость ты говоришь, Орду! Как можно довольствоваться Ложью? И что за жизнь, когда не видишь Свет!
Орду опустил взгляд, пряча недовольство от того, что неправильно понят. Он совсем не собирался оправдывать тех, кто принял Тьму. Но, обладая пытливым умом, молодой человек достаточно уже насмотрелся на людей, силой обстоятельств оказавшихся в разных ситуациях. И от внимательных глаз его не укрылось, что одни, не желая мириться с тем, что навязывают им обстоятельства, готовы жертвовать и рисковать, а другие просто плывут по течению, полагая, что всё итак решится без их участия и за них. “Но разве справедливо, - размышлял он - что первые, добиваясь правды и благополучия не только для себя, кладут на чашу весов немалые усилия, здоровье и большее, в то время как вторые, выждав в стороне, спокойно жиреют за спинами их! И разве не в том Истина, что каждый получает своё: жертвующие и рискующие Свет, а алчущие покоя и довольства - Тьму?” А между тем дед его продолжил говорить:
- Я достаточно слушал многих людей, которым довелось бывать в странах Заката. И не только монах этот, но и все они в один голос твердят, что не знают там ни чести, ни самой правды. Живут, мечтая об одном: как поживиться ближним своим, не только силой присваивая чужое, но и ложью. Живут, словно черви, в грязи, и не только тела, но и души их смердят так, что путник с Востока едва выстаивает при разговоре рядом, превозмогая сильнейшее отвращение. При всём том, не имея ни воспитания, ни традиций, живут, как скоты, боясь только хозяйского кнута да гнева святош. Последние, не довольствуясь тем, что половина стада людского денно и нощно работает на них, ко всему прочему положили за правило продавать грамоты, в которых пишут об искуплении грехов. И до того дошло, что возможно уже покупать грамоты те, заранее оправдывая ещё не совершённый, но уже готовящийся грех! Также заведено там: все, кто не рождён государем или нукерами его, пребывают рабами в положении, худшем, чем наши боголы! Но не только силой оружия и Закона порабощены те люди. Вывела Тьма других из числа творений своих, и растворила среди народов. И слуги эти, скреплённые единой кровью, принялись за деяния, противные Небу. Заложив души свои, ссужают деньги в рост, собирая сверх того, и жиреют на прибыли, разоряя целые страны. И собирают жатву: толпами продают на невольничьих рынках должников, других обдирают дочиста, порой не оставляя и одежды на них.
- Но если так трудно живётся людям во Тьме, отчего тогда не восстанут они? - снова спросил Орду-Сэчен, воспылав всей душой - Отчего не взденут на копья тех, кто несёт им Зло?
- Не всё так просто... - произнёс Тэмуджин и, подбирая слова, задумался.
Мало, слишком мало видели в своей жизни эти совсем ещё юные воины. Как объяснить им, познавшим пока только силу меча, что зачастую слова мощнее целого мингана, и даже войско не в силах превозмочь того, что вбито в головы людей с рождения!
- В тех краях, - начал он - люди рождаются рабами и умирают ими. Рождённые от них, впитав те устои, что привиты с молоком матери им и предкам их, даже не помышляют о другой жизни. И когда лукавые прислужники Тьмы твердят им, что вся та мерзость, что происходит с ними, им во благо и от самого Неба, то трудно различить, где Ложь, а где Истина. Скажу больше: даже восстав, обречены они. Знаете сами, что в бою даже храбрые воины, имеющие пламень в сердце, без командира всего лишь сброд. Чего ждать от природных рабов, не имеющих ни знаний, ни опыта, а главное тех, кто способен повести их. Нет, низвергают Тьму свободные, но не рабы!
Тэмуджин снова замолчал, но по лицу его стало заметно, что высказал он не всё. И внуки его, понимая это, ждали молча, не желая прерывать ход его мыслей.
- Я много размышлял... - задумчиво произнёс наконец их дед - Для чего приходит в этот мир человек? Разве в том состоит замысел Тенгри, чтобы люди, пребывая в полном блаженстве, только и знали, как тешить свою плоть? Каждый из нас, совершенствуя душу свою, призван в этот мир с тем, чтобы выполнить волю небес, и нет разницы в том, как называют их.
Юный Бату слушал, впитывая каждое слово, и смешинки в глазах его сменились живейшим интересом. Но Орду, считая себя достаточно взрослым для того, чтобы высказывать свои сомнения, буркнул:
- Как знать: чью волю оглашает шаман или тот же монах, облачённый в странное одеяние! Все они ссылаются на волю Неба, вознося взоры вверх. Но разве не представляется Ложь Истиной? Как распознать, что белое - это белое, а не наоборот?
Слушая его, Тэмуджин озадаченно вздохнул. Вопрос этот, при всей своей кажущейся простоте, был сложным, и сам Орду в силу своей молодости вряд ли осознавал, насколько трудно найти на него ответ. Оба внука ждали, притихнув, и Тэмуджин, бросив взгляд на сочувственно улыбающуюся жену, заговорил, подбирая слова:
- Иисус говорил, что судить надо не по словам, а по делам. Но тому же учили нас и предки наши. Многое из того, что повелел нам Тенгри, есть и в учении Спасителя христианского. И если поступки, творимые человеком, сообразуются с законами предков наших, тогда угодны они Небу...
- Но предки рабов, что живут на Закате, - не унимался Орду - тоже чтят Закон, как и господа их, и тоже мнят верным его, понося всё, что противно ему!
- Ты говоришь о рабах! - повысил голос Тэмуджин, раздражаясь от настойчивости старшего внука.
И всё же, понимая, что они коснулись вопросов, настолько сложных, что осилить их не под силу и иным, умудрённым опытом мудрецам, властитель нашёл в себе силы подавить гнев. Он вспомнил самый первый вопрос, заданный Орду относительно монаха, и перевёл разговор к изначальной теме.
- Мне часто снится один и тот же сон... - произнёс он неожиданно тихо - Вокруг сгущается мрак, и лишь впереди не гаснет свет. Я спешу к нему, но путь мне преграждают два схватившихся друг с другом жеребца. И вот внемлю голосу, что говорит мне: “Пред тобою конь чёрный и конь белый. Только вскачь сможешь продолжить путь. Сядешь на чёрного - умчит ко Тьме. Белый же донесёт до Света, к которому так жаждешь прийти”. И я смотрю на тех жеребцов, и не могу разобрать - который из них белый, а какой чёрный. Сгустившийся мрак окутал и почернил тела их, а всполохи света выделяют края белым. И грызутся те кони, бьют друг друга копытами, и, то и дело, сражаясь, меняются местами.
Старик помолчал, и каким-то осипшим голосом произнёс:
- Собрал я шаманов, и позвал монаха того. И рассказал сон, и спросил: “Что значит он, чего ждёт Небо от меня? Что предстоит мне свершить во исполнение воли его?” И стали вопрошать шаманы Тенгри, и слушать его, а потом сказали: “Достигла величия держава твоя, и много славных дел свершил ты! Но все они - лишь предтеча тому, что ждёт от тебя Небо! Предстоит сделать тебе верный выбор, чтобы достичь Света, а не Тьмы!” Когда же настал черёд говорить монаху, тот изрёк: “Свет в твоём сне - укрытая от людей Истина. Сев на белого коня, добудешь её. И, обладая ею, на чёрном коне достигнешь сердца Тьмы, и низвергнешь её! Отправь войска свои на Закат, и развей силы слуг сатанинских. И дойдёшь до последнего моря, что за землёй франкской. А там, завладев Писанием, сокрытым мной, огласишь Истину. Тогда, познав её, отринутся люди от Лжи, и во всём мире восторжествует Правда”.
Поняв, что дед их закончил, старший внук открыл было рот, намереваясь задать очередной вопрос, но Бату опередил его:
- Тот монах говорил о сердце Тьмы! - напомнил юноша, сгорая от любопытства - Но где оно? Куда предстоит нам направить копыта своих чёрных коней?
Тэмуджин ответил не сразу.
- Сердце Тьмы в умах и сердцах! - наконец произнёс он неспешно - В тех, кто продал душу свою, встав на путь Зла. Но есть на Земле три центра силы слуг её. Первый, и самый значимый из них - город, что стоит на воде. Имя ему - Венеция. Раньше жил в тех местах свободный и чистый душой народ - венды, и прозывался тот город Венедией. Но просочились к ним слуги Тьмы и, взяв верх над умами и душами их, превратили в рабов. Второй - Генуя, и стоит он в той же стороне, но на суше. В нём другие служители соревнуются с первыми в том, чтобы упрочить влияние Зла над миром. И третий по значимости центр - Ганза. Он стоит на земле народа, имя которому - германцы. Свежа в том народе память об обычаях предков своих, и мало побед одержала Ложь среди них. Но, с большим успехом или нет, истекает из тех центров Зло, словно заразная болезнь. Насаждают среди народов законы свои, утверждая в сердцах их мрак. Повсюду ссужают деньги в рост, и тем разоряют, отбирая последнее из того, что осталось на должниках их. Уже все правители, что сидят в странах Заката, подпали под влияние их, и только в глазах народов своих вершат власть единолично. Уже шатается под ударами закатных дикарей Византия - сильнейшая держава, властители которой, давно отвернувшись от Света, тоже стоят на пути Лжи. И только Русь заслоняет пока нас от Тьмы. Но слаба та Русь, раздираема князьями своими, что гнут своё. Давно уже посеяны в ней семена Лжи, и нашли там приют служители её. Уже, по докладам верных людей наших, много князей русских готовы променять Веру Восточную на Веру Западную, ближайшую к Закону Зла. Мало им той власти, что имеют сейчас в уделах своих - хотят приобрести большую, сравнимую с той, что имеют франкские, германские и прочие короли. Готовы уже стать и слугами их, только бы господствовать на местах, не думая о народе своём, что уготован на заклание Злу. Но есть и другие - те, кто противится Вере римской, не желая покоряться Тьме. И самый решительный, самый влиятельный из них - князь Ярослав. Не первый год бросает он силы свои на носителей креста, превращённого ими из символа солнца в орудие пыток Иисуса. Собранные служителями Зла в передовой отряд, нашили те закатные воины кресты на одежды и, вооружившись мечами и ложью, рвутся на восток. И ещё доносят нам, что многие другие князья, наряду с Ярославом недовольные укреплением Веры чуждой, ищут сильного союзника себе...
- Сильного! - хмыкнул Орду-Сэчен, недобро прищурив глаза - Но зачем нужны сильным слабые? Хотят сохранить благоденствие своё даром, уповая на копья багатуров наших? Какой смысл лить нам за них свою кровь!
Тэмуджин взглянул на старшего с улыбкой, довольный услышанным. “Ему только двадцать два, - подумал он с одобрением, но уже сейчас ясно, что не будет он никогда зря рисковать воинами своими. Это хорошо. Осталось научить его думать, видя сквозь время!” Дед перевёл взгляд на младшего внука, и в серых глазах его увидел тот же вопрос. Его первые внуки от самого старшего и более всех любимого сына! Любовь к нему перенеслась и на них, и теперь уставшее от ратных трудов и забот сердце радовалось - внуки выросли настоящими киятами, достойными потомками прадеда своего, Есугея-багатура и всех, кому Небо дало жизнь перед ним. Самый обширный Улус доверил он в управление Джучи. Но не одними только степными просторами важен он. Это Родина онгутов и унгиратов, из которых взяты Оэлун, Борте, да и матери самих Орду и Бату. Многие народы, кочующие в степях по ту сторону Алтая, родственны монголам, и никогда не считались они чужими. Но есть ещё одна причина, по которой никак нельзя недооценить важность Улуса Джучи. Самый ближний он в его державе к закатным странам, и ему первым придётся столкнуться с Тьмой, когда наберёт она силу в Руси или, окрепнув достаточно, сокрушит её воинством своим. Впрочем, не в правилах степняков ждать, когда нагрянет беда. Берут в руки копьё, полный стрел колчан, садятся на верных коней своих, и мчатся навстречу врагу, уповая лишь на себя да на предков, что глядят с высокого Неба. И всё же …
- Не торопись избегать слабых... - начал Тэмуджин, вздохнув - Иной раз не обойтись без помощи их, чтобы сокрушить того, с кем сам не в силах справиться. Слабость урусов, как и многих народов других, в головах тех, кто правит ими. Вот и князья урусские, возгордившись, отринули единую власть, и теперь, предоставленные сами себе, много теряют перед врагом, имеющим силу. Пока держится Ярослав с князьями союзными, но уже копятся силы к западу от Руси, у самых границ её. Уже папы римские - те, что объявили себя наместниками Бога, призвали всё воинство своё в поход на восток. Хотят завладеть всем, чем владеют народы, ещё не покорившиеся им, и загнать в рабство свободных. Не поддержим Ярослава - придётся встречать Тьму одним!
Вздохнув, он окинул взглядом безбрежную, утонувшую в зелени разнотравья степь, голубеющие сопки вдали, и обратил взор на внуков. Оба продолжали молчать, терпеливо выжидая, Тэмуджин снова разомкнул уста.
- Падёт Русь, - твёрдо произнёс он, - и не станет последнего заслона между Степью и Тьмой. И усилится воинство её ещё одним народом, способным проложить ей путь. Зачем ждать, наблюдая, как неуклонно множатся силы врага, когда склоняются перед ним те, кто могут ещё стать союзниками нашими?
Властитель помолчал и, всё ещё видя недовольство в глазах Орду, неспешно продолжил:
- Любая война забирает жизни. И не только врагов. Наши воины, погибая, должны знать, что жертвуют собой, следуя завету Неба. Никто кроме нас не в состоянии одолеть Тьму, и недалёк тот день, когда повернём морды лошадей своих на закат.
- Как нам сражаться со Злом на закате, когда угрожает нам ещё Поднебесная? - нахмурив густые брови, спросил Орду-Сэчен - Едва овладели мы Цзинь, и предстоит ещё долгая война с Сун. Ужели осилим и тех, и других разом?
- Конечно нет! - отвечал Тэмуджин, довольный рассуждением своего внука - Пока не овладеем всей Поднебесной, не будут крепки тылы наши.
- Овладеем Поднебесной... - задумчиво повторил Бату, устремив на деда серые, как сталь, глаза - Обширна она, и много народа в ней. Не увязнем ли, достанет ли сил для броска на Тьму, когда победим извечных врагов своих?
- Мы давно уже ввязались в эту войну! - заметил Властитель устало — Но запомните правило, мои багатуры: делаешь — не бойся, а сделал — не сожалей. Много ханьцев и других, тех, кого подмяла уже Цзинь. И столько же в южной их державе. Но нам ли считать врагов! Благоволением синего Неба и мужеством воинов наших добудем победу, затем исполним то, что предначертано свыше! Но прежде…
Краем взгляда Тэмуджин зацепил грузную фигуру замеревшего невдалеке Ашик-Темир баурчи, заведовавшего теперь сбором сведений в ближних и дальних странах, и взмахом руки подозвал его. Баурчи приблизился скорыми шагами, и остановился, склонив голову и приложив руку к груди. Орду и Бату, видя, что разговор с ними закончен, поднялись с мест, но дед не торопился отпускать их.
- Останьтесь! - бросил он властно, и снова перевёл взгляд на советника.
- Говори! - приказал он — Но прежде начни с Руси и стран, сопредельных с ней. Что доносят твои люди?
- Нет порядка в Руси! - начал Ашик-Темир — Ничему не научил князей тот разгром, что учинили им Субэдэй-багатур с доблестным Джэбэ…
Баурчи продолжил, перечисляя княжества, их властителей и народы, те земли населяющие. Затем он перешёл к изложению длинной череды конфликтов, стычек и сражений, учинёнными теми же князьями в междоусобной борьбе. Тэмуджин слушал его вполуха. Его отвлекло упоминание о том бое. Тогда, измотанные долгим походом и изрядно поредевшие в предыдущих сражениях, два тумена совершили неслыханное для той части света. Неполные пятнадцать тысяч наголову разгромили собранные со всех русских княжеств дружины, да ещё поддержанные кыпчаками — сильнейшими воинами Европы и Средиземья! Пятнадцать тысяч монгол против восьмидесяти тысяч врагов! О таком поражении давно уже не помнили в тех местах! Слова советника заставили отвлечься, в который раз вспомнить своих любимейших полководцев — Субэдэя и скончавшегося от ран Джэбэ. В тот год он, Тэмуджин, вынужден был втянуться в войну с могучим Хорезмом. Он не хотел крови, но глупый хорезмшах попросту не оставил ему выбора. Когда Джучи вместе с Субэдэй-багатуром настигли исконных врагов меркитов, прижав тех к реке Иргиз, то случилась жаркая сеча. Меркиты, загородившись повозками, яростно оборонялись, но под ливнем стрел удалось растащить укрытие, и когда образовалась достаточно широкая брешь, его старший сын повёл воинов в атаку. Не прошло и получаса, как остатки меркитского воинства, обезоруженные, уже ждали своей участи, сбитые в притихшую, готовую ко всему толпу. В стороне, обхватив детей, в ужасе застыли женщины и старики, и взоры победителей обратились на Джучи. Сын прекрасно знал о правиле отца — кровных врагов не оставлять, но язык не повернулся отдать нужную команду.
- Гоним всех к себе! - приказал он — Пусть сам Чингисхан вершит их судьбу!
Когда собрали всё ценное и погнали пленных, пустившись в обратный путь, разъезды с тыла дали знать, что их настигает большое войско. Хорезмшах Ала ад-Дин Мохаммед, предвкушая лёгкую добычу, спешил настигнуть утомлённых сражением победителей и, воспользовавшись их малочисленностью, полонить как монголов, так и злосчастных меркитов. Но, несмотря на пятикратное превосходство, не добились своего хорезмийцы. Джучи, затягивая время, выехал навстречу Мохаммеду.
- Мы не ищем битвы! - сказал он — Отец не давал мне приказа воевать с хорезмшахом!
Но Мохаммед ответил заносчиво:
- Аллах повелел мне уничтожать неверных, где бы я их не встретил!
Переговоры закончились. К этому времени Субэдэй-багатур велел увести меркитов как можно дальше, и успел выстроить оба, изрядно потрёпанных недавней битвой тумена. Уверенные в скорой победе, хорезмийцы атаковали первыми. Завязалось сражение, длившееся весь оставшийся день. Никто не мог одолеть, и когда на истерзанную копытами степь спустились сумерки, войска отступили на прежние рубежи. Несмотря на огромные потери, хорезмийцы всё ещё втрое превосходили числом, монголы же были изнурены, и Субэдэй настоял на отступлении. Тумены ушли, оставив множество пылающих в ночи костров. Нет, не случайной, отнюдь не случайной была та битва. Возомнив себя сильнейшим властителем, Мохаммед ещё за год до того столкновения вынашивал планы завоевания Монгольского Улуса, а затем и всей Поднебесной. И это в самый разгар войны его, Чингисхана, с империей Цзинь. Напрасно он, Тэмуджин, искал мира с Мухаммедом, ведя переговоры о безопасности караванных путей. Хорезмшах согласился на обмен торговыми караванами, после чего из Цзинь и Турфана отправилось четыреста пятьдесят купцов Улуса. Но Мухаммед вероломно напал на тумены, а караван, не ведая о произошедшем, прибыл в Отрар. Вместо тёплого приёма купцов ожидали казни, а всю поклажу разграбил Кайыр-хан, двоюродный брат хорезмшаха, наместник города. Всё ещё надеясь на благоразумие хорезмшаха и стоявших у власти родственников его, потребовал он, Тэмуджин, выдачи Кайыр-хана, но Мохаммед, страшась гнева окружения своего, обезглавил одного из отправленных к нему послов, а остальных обесчестил, обрезав им бороды. Оскорбление послов всегда считалось преступлением в Степи, убийство же и вовсе приравнивалось к предательству. А как ещё воспринимать того, кто лишил жизни доверившегося ему человека! После той безумной выходки хорезмшаха у него, Истинного Властителя, не осталось выбора. Видит Небо, он не желал той войны. Три дня проведя в молитвах на священной горе, утвердился он в решении своём. И тогда, несмотря на затянувшуюся войну с Цзинь, обрушился на вероломного Мохаммеда теми силами, что удалось собрать. Ранней осенью, с берегов Иртыша, в направлении Мавераннахра выдвинулся десяток туменов. Разведка донесла, что хорезмшах располагает сильным войском числом до четырёхсот тысяч наёмных гулямов. Ускоренно продолжался набор ополчения из землепашцев, коих уже набралось в войске его пятьдесят тысяч, и терять время было недопустимо. К счастью, сам Мохаммед допустил ошибку, разделив свои войска по разбросанным на большом пространстве городам. Уповая на мощь их укреплений и традиционную тактику степняков, не отличавшихся ни терпением в осаде крепостей, ни длительностью набегов, он надеялся на традиционный исход. Нахлынув, словно волна, на ощетинившиеся железом города, кочевники, если не удавалось взять их с ходу, скоро переносили своё внимание на беззащитные селения вокруг. И так увлекались лёгкой добычей, что, занявшись грабежом, сами, потеряв твёрдое управление и выгодность построения войск, становились открытыми для удара. Но не такими оказались монголы. Стальными минганами обрушились они на переполненные гулямами твердыни, овладевая ими одной за другой. Сыновья Чагатай и Угэдэй со своими туменами оставлены были осаждать Отрар, завоевание Сыгнака и Дженда доверил он старшему и любимейшему сыну — Джучи. Четвёртый тумен нацелен был на Ходжент, а сам он, Тэмуджин, с младшим сыном Толуем, подступил с главными силами к Самарканду. Отрар — первопричина войны, был осаждаем целых пять месяцев. Кайыр-хан не ждал пощады и отчаянно защищался, но предательство одного из его полководцев ускорило падение города. Кайыр-хана, как и предавшего его, настигло справедливое возмездие, сам же Отрар сравняли с землёй. Между тем минганы Джучи, продвигаясь вдоль Сырдарьи, весной следующего года подошли к Сыгнаку. Через семь дней город был взят, но в этот раз ограничились тем, что снесли все его крепостные стены. В короткий срок монгольские багатуры овладели Узгеном, Барчынлыкентом и Джендом, где Джучи и расположил свои основные силы. В следующий год небольшой отряд в пять минганов взял Бенакент и окружил Ходжент. Военачальник, которому Мухаммедом доверена была оборона города, вскоре бежал, и взять очередную твердыню удалось без большого труда и потерь. Сам он, с младшим сыном своим, уже осадил основными силами Бухару. В самом начале весны, после короткой осады, город пал, и настала очередь самого Самарканда. Гарнизон его едва уступал в численности своей самим осаждавшим, располагал двадцатью боевыми слонами, и Тэмуджин готовился уже к кровопролитному штурму с неминуемо ощутимыми потерями, но духовенство города открыло ворота на третий день полной осады, и Самарканд взяли без боя. За Самаркандом овладели Балхом, Мервом, а за ними и важнейшим городом Мохаммеда - Ургенчем. Сам он, Тэмуджин, дальше Самарканда не пошёл, отправив Толуя на покорение Хорасана, столицу же Хорезма доверил брать сыновьям Джучи и Чагатаю. После семимесячной осады Ургенч взяли, но глупого Мохаммеда в нём давно уже не было. Устрашившись за жалкую жизнь свою, недавно ещё грозный правитель бежал, бросив остатки армии своей, как и осколки державы, сыну — Джелал-ад-Дину. И тогда он, Тэмуджин, выслал вдогон ему Джэбэ и Субэдэй-багатура во главе двух туменов. Конечно, для воздаяния хорезмшаху за подлость его хватило бы и одного, но перед его верными полководцами поставлена была ещё одна, не менее важная цель: пройти с боями как можно глубже в страны, граничащие с Хорезмом у Каменного Хребта, и выйти к кыпчакам — недавним союзникам меркитов, а значит, врагам монголов. Разбив последних, возвратиться Великой Степью к родным юртам с тем, чтобы, когда наступит срок, другие войска двинулись бы на закат уже проторённой, известной дорогой. И его верные полководцы выполнили приказ с честью. Правда, трусливого хорезмшаха, сбросившего всю тяжесть рушащейся власти на сына, они так и не схватили. Тот успел сгинуть на острове прокажённых прежде, чем ступили на него копыта монгольских коней. Убедившись в смерти несчастного труса, Субэдэй и Джэбэ с боями продолжили путь через Грузию и Арран. Они обошли укреплённый Дербент, и по ту сторону Каменного Хребта наткнулись на объединённое алано-кыпчакское войско. И здесь Субэдэй проявил хитрость. Лестью и посулами он посеял раздор между врагами, и разбил оставленных степняками алан. За ними пришёл черёд самих кыпчаков. Преследуя орду глупого хана, тумены загнали её в Крым, но тут за своих неспокойных соседей решили вступиться урусы. К ним отправили послов со словами: «Слыхали мы, что идёте вы против нас, послушавши половцев. Мы вашей земли не хотим: ни городов, ни сёл ваших. Не на вас пришли, но пришли по воле Синего Неба на рабов и конюхов своих кыпчаков, коих вы половцами именуете. Пусть будет мир между нами, но если прибегут к вам кыпчаки — гоните от себя и забирайте добро их. Слышали мы, что и вам они причинили много зла, мы их и за это изведём!» Но князья, как прежде и люди глупого хорезмшаха, убили послов, и тем решили судьбу свою. К ним снова послали храбрецов, готовых принять смерть, и те сказали: «Вы послушали кыпчаков и перебили послов наших, теперь идёте на нас. Ну так идите. Мы вас не трогали, но Бог над всеми нами!» Этих уже не отважились умертвить и отпустили, сами же поспешили к смерти своей.
Субэдэй с Джэбэ не стали уклоняться от боя. Несмотря на то, что перед ними встали лагерем восемьдесят тысяч закалённых в боях урусских витязей и лучших в той стороне воинов — кыпчакских батыров. После побед в Поднебесной, разгрома Хорезма и победоносного шествия через многие царства по обе стороны Каменного Хребта, все монгольские багатуры — от простого воина до командиров тысяч и самих предводителей туменов, были уверены в своей непобедимости. Но опытный и расчётливый Субэдэй и здесь не изменил своим правилам. Он собрал все сведения о выступившем против них войске — от их расположения до царивших среди князей разногласиях. И он не стал атаковать, оставив первый ход за ними. Основные силы своих багатуров мудрый полководец спрятал, но не только для заманивания врага в ловушку. Затем ещё, чтобы не спугнуть прежде времени. Оставленным на виду у урусов воинам приказано было совсем недолго продержаться и отступить под натиском, создав видимость бегства. Выполнить последнее оказалось труднее всего. Монгол мог, оказавшись перед лицом врага, гораздо его превосходящего, отступить, истекая кровью, но именно отступить. Никогда воины великого Улуса не бежали, поддавшись страху! И всё же поставленная задача была выполнена. Увлёкшись преследованием, урусы с кыпчаками сломали боевые порядки, чем лишили себя даже малой возможности отразить удар из засады. Минганы ударили, выдерживая строй, и покатились под копыта коней недавние преследователи. Те же, что скакали только что, яростно отстреливаясь, внезапно замерли, развернули своих скакунов, и вдруг понеслись навстречу, сомкнувшись, словно и не было той бешеной скачки, когда каждый спасается сам. В первые же минуты добрая треть врагов оказалась исколота, изрублена и истоптана в пыль копытами монгольских коней. Остальные, объятые ужасом, понеслись прочь. На их спинах багатуры ворвались в лагерь тех, что спокойно выжидали в стороне. Опрокинули их и продолжили резню, устилая поле битвы урусскими и кыпчакскими телами. Когда же окружили гору, на которой остался последний оплот их, то князья запросили мира. «Уйдём, - сказали они — оставьте нам жизни!» И тогда Субэдэй, не лукавя, ответил: «Идите. Не прольём вашей крови». Князья вышли, а с ними и прочие. Последних частью убили, частью пленили. Что до князей, то, как и было обещано им, не пролили и капли крови их. Уложив под настил, до утра пировали на нём, и никого не оставили в живых за предательство их — убийство послов!
После победы на Калке, не став удаляться в самую глубь Руси, его багатуры, пройдя краем одно из княжеств, повернули на восход солнца, в такие далёкие, но родные степи. Однако народ саскины — жители междуречья Жайыка и Итиля, угнали весь скот свой и выжгли траву, не давая пройти их стороной. Пришлось отклониться наполночь. Там, в поисках корма для коней и еды, вторглись в Булгарию. И приняли бой с её защитниками, ударившими из засады, когда остатки туменов переправлялись через реку. Силы были слишком неравными, да и походный порядок минганов, разделённых рекой, не способствовал успеху. Но горячий Джэбэ, свято веря в несокрушимость своих багатуров, лично повёл их в атаку, нарушив воинское установление, определявшее место полководцу позади своих войск. И если бы не Субудэй, то так и остался бы храбрый Джэбэ лежать по ту сторону злосчастной реки. Старый лис, отбросив присущую ему осторожность, бросился на выручку во главе резервного мингана, в жестокой сече потерял глаз и получил копейный удар в ногу, но вырвал из рук булгар истекавшего кровью друга. Враги, стянув силы со всех сторон, взяли в кольцо, но Субэдэй, тяжело раненый сам, с оставшимися четырьмя тысячами прорвался, вынеся Джэбэ на крупе своего коня. Пять лет миновало с тех пор, и давно скончался от ран доблестный Джэбэ. Но Субудэй, охромев, по прежнему ясен умом, и всё так же недостижим в умении вести минганы и тумены, выстраивать их перед боем в самых нужных местах, и бросать туда, где враг менее всего готов отразить удар. Именно поэтому доверил он внуков своих этому багатуру. Чтобы, пока не полыхает война, обучал он их тому, что так необходимо тем, кому предстоит ещё водить войска…
Между тем баурчи продолжал доклад, и его размеренный голос всё звучал, возвращая к настоящему:
- Самые сильные и богатые княжества Руси — Владимирское, Черниговское и Волынское. И хотя центром урусов по прежнему считается Киев, но давно уже утратил он свою мощь и влияние. Потому, уже достаточно освоив сей град, спешат приспешники Тьмы закрепиться в тех княжествах, и весьма преуспели в стараниях своих. Уже поколеблены прежние устои в уделах, что названы мною, да и во многих других, более слабых. Под уговорами папских послов склоняются князья и ближние люди их к Вере закатной, которая есть предтеча к Закону Тьмы. Но остались ещё в Руси те, кто не поддался влиянию их. Ведомо тебе самому, Чингисхан, что ряд князей крепко стоят, придерживаясь Веры своей. И самый могущественный среди них — молодой Ярослав. Всеми силами противится он натиску носителей креста, но слишком неравны силы, и ищет он союзника на востоке, зная, что скоро уже грядёт война, когда всеми силами обрушится на Русь Запад …
- Да, известил обо всём этом меня уже Джучи! - заметил повелитель.
Он давно доверил правое крыло своего Улуса старшему сыну и тот доносил, что есть в Руси влиятельные князья, ищущие поддержку у набирающих мощь монголов. Но рано, слишком рано ещё выступать на Отца Лжи, оставив позади, у самого сердца державы своей, извечного врага. Только низвергнув чжурчженей и тангутов, сможет он направить копыта коней на закат! Тангуты… Неверные тангуты! Ведь он, Тэмуджин, действительно рассчитывал на них, как на союзников своих! Тогда, семь лет назад, когда вынудил глупый хорезмшах идти войной на него, то он, Тэмуджин, решил, как и значилось в подписанном с тангутами договоре, получить войска от них. Но государь их отказал ему, передав через полководца своего оскорбительные слова: «Не имеешь силы, так незачем и ханом быть!» Непомерно возвысился тогда тангутский государь в глазах своих! Хотя раньше, увидев багатуров степных под стенами Чжунсина, столицы своей, спешил обещать быть правой рукою Повелителя мира, участвовать в его походах и войнах. Но тогда, в год выступления на хорезмитов … Его тумены вскоре осадили Чжунсин. Но тангуты оборонялись успешно и осада затянулась. И он ушёл на Хорезм, решив расправиться с предателями по возвращению. Но, пока он с основными силами сражался с Мохаммедом, сам Улус его оказался перед угрозой вторжения. Тангутский правитель разослал посольства ко всем народам, что проживали к северу от песков, предлагая союз против монголов. Назревала большая война, и Улус не стал дожидаться возвращения Правителя из Хорезма. Собрав два корпуса из незрелых юношей и стариков, монголы ударили первыми. Первый корпус увяз под одним из городов на западе вражеского государства, зато второму повезло больше. В кровопролитном сражении он наголову разбил тангутскую армию в поле, потерявшую убитыми и пленными несколько десятков тысяч — столько же, сколько противостояло им всадников из Степи. Вскоре возвратился и он, Тэмуджин, окончательно подорвав надежду тангутов на восстание тех монгольских родов, с которыми они пытались договориться о союзе. Их правитель снова обратился с просьбой о мире, но, отказавшись оставлять в заложниках наследника своего, продолжил войну. И теперь пришла пора снова вести своих багатуров в поход.
А между тем Ашик-Темир продолжал:
- Заподозрив неладное, уже всколыхнулась Тьма, собирает сведения о нас, страшась неведомого. Возвратился из закатных стран караван и люди мои, наученные мною, сполна наполнили уши спрашивающих о нас.
- Что спрашивали? - уточнил Правитель.
- Прежде всего о тебе, Чингисхан! - отвечал баурчи, и при всеобщем молчании продолжил — Правда ли, вопрошали, что множество жён у повелителя вашего, и того больше наложниц, коих держит он для оставления потомства своего в количестве, как можно большем. Купцы подтвердили, добавив, что и всякая женщина, попавшаяся на глаза твои, обречена на внимание твоё и ты, торопясь возлечь с ней, только и грезишь о том, чтобы переполнить весь мир отпрысками своими...
Оба юноши не смогли удержать смех, и на устах Тэмуджина заиграла улыбка. Конечно он понял, к чему клонит мудрый Ашик-Темир. Убедить врагов, что правитель недавно образованной, хотя и обширной державы, забросив государственные дела, только и занят тем, чтобы продолжить род свой в количестве, достаточном для заполнения в избытке целой провинции Поднебесной … От такого не должно ждать ничего опасного для себя. Больше того — держава, в которой властвует правитель, озабоченный лишь похотью и другими страстями, сама обречена быть завоёванной соседями своими. Но всё же...
- Ты правильно надоумил людей своих! - похвалил Тэмуджин — Но в такую глупость могут поверить лишь те, кто разумом и повадками своими не отличается от животных. Разве в том состоит смысл жизни, чтобы наплодить, подобно зайцу, неисчислимое потомство? Ведь достаточно и нескольких наследников, твёрдо зная, что выросли они достойными людьми, истинными сынами Неба! Должно быть те, кто правит народами западными, способны принять эту истину?
- Далеко не все, Повелитель! - усомнился баурчи — Люди с готовностью верят в то, что близко им самим, и с неохотой в тех, кто духом и разумом выше их. Больше того — нет ничего слаще для них сознавать, что кто-то, впадая в присущие им самим грехи, погрязает глубже, чем они сами!
- Воистину... - произнёс Тэмуджин задумчиво - Правильно говорят: «Сумей сделать людей гордыми. И гордость их сделает глупыми. И тогда возьмёшь их». Но что ещё рассказали твои купцы тем спрашивающим?
- Рассказали о дикости народов наших. Будто, словно малые дети, в ужасе падают при громе и молнии, боятся воды до того, что никогда не моют ни тел своих, ни одежды. Что носят её, не стирая, до тех пор, пока сама она от ветхости своей не спадёт на землю.
- И верят? - усомнился Правитель — Предки наши из века в век жили в благословенной Степи, и сами мы, сызмала радуясь солнцу, траве и всему, что даёт нам Тэнгри, никогда и не думали терять рассудок от явленного Небом! И долго ли проживёшь без воды? Не омывая тела и не держа в чистоте одеяние своё, каксохранит здоровье человек?
- Каждый судит по себе! - невозмутимо ответствовал докладчик — Ведь народы те, сами прозябая в дикости, едва ли два раза окунаются в воду за всю свою презренную жизнь. И косят их болезни, унося половину от всех проживавших там, а оставшиеся смердят подобно дикому зверю! Слыша подобное от людей моих, свято верят им, и прибавляют ещё от себя, желая представить нас хуже, чем они сами.
Тэмуджин, подумав, кивнул и, скользнув взглядом по притихшим внукам, произнёс:
- Пусть эти глупцы считают нас безмозглыми дикарями и впредь. Пусть успокоятся, веря, что отгородятся от нас реками и высокими стенами своими. Пусть слабеют от этой веры. А когда придёт время разгонять Тьму, придём мы и сметём их с пути.
Он замолчал, углубившись в думу, и никто не спешил отвлечь его. «Зашевелилось встревоженное Зло! - пронеслись мысли — Спешит рассмотреть, что объявилось там, где совсем не ждало оно никаких изменений. Пришла пора двинуть тумены навстречу ему, но прежде… Прежде нужно убрать врагов в подбрюшье державы своей — царства Си Ся и Сун! Коротка жизнь и никто не знает предела дням своим. Успею ли, довершив начатое у полуденных границ Улуса своего, продолжить далеко на закате?» Тэмуджин поднял взгляд на сидящих в молчании внуков и, возвысив голос, произнёс:
- Должно вам со мной или без, но, после разгрома подлых тангутов и царства Сун, в ближайшие годы двинуть тумены наши на закат и, разметав силы Тьмы, омыть копыта коней в океане, что плещет свои воды за страной франков!
Властитель взмахнул рукой, отпуская баурчи, и поднялся с места. За ним на ноги вскочили и Орду с Бату. Где-то в небесной выси послышался клёкот беркута, и все подняли головы, рассматривая его. Птица плавно кружила, раскинув крылья, а над ней, одаряя теплом всё живое в степи, щедро разбрасывало лучи летнее солнце.
