Глава 3
Последняя битва
Как ни было странно для искушённых в войне кереитов, но они действительно не ждали атаки монголов. Проявив удивительную беспечность, бывшие союзники праздновали, оставив лишь редкую стражу у самых границ лагеря. Лошади спокойно паслись в табунах, не было никаких разъездов и разведки того, что творится на подступах. Всё это было на руку монголам, и передовые отряды, скрытно заняв рубеж атаки, спокойно дождались подхода основных сил. Ударили внезапно и с двух сторон. Запоздало взвыли кереитские трубы и забились в частой дроби барабаны - уже зависла над лагерем оперённая туча. Густым дождём просыпалась она, губя воинов и коней, а во след ей ударили в копья железные волны монгольских багатуров. Никакому войску не дано выдержать такой удар. Атакованные внезапно, едва уцелевшие под градом стрел, всегда в ужасе рассыпались враги по степи, но только не кереиты. Не успев облачиться в доспехи, с одними мечами или копьями в руках, вставали плечом к плечу, и гибли сотнями, забирая с собой врагов. Захлебнулась в кереитской крови атака железных тысяч, и встали на пути их уже готовые к бою воины, многие на конях! Но нет счёта атакующим, всё новые и новые отряды охватывают лагерь, неуклонно сжимая кольцо. И пошла сеча. Стиснутые со всех сторон, упорно отбивались кереиты. Да нет простора для манёвра, не разогнать оставшихся коней, выстроив в боевые порядки, не получить помощи от тех, кто зажат за спинами, не имея возможности вступить в бой. Зато монголы сполна использовали своё преимущество. Постоянно маневрируя, они то и дело прощупывали сложенную второпях оборону Тогрул-хана, усиливали натиск на слабые места. Кереиты, хотя и с большими потерями, отбивали атаки, и довольно скоро монголы поняли, что малой кровью им не обойтись. Не прошло и часа, как полководцы Тогрул-хана, немыслимым образом проведя перестроение в казалось бы безнадёжнейшей ситуации, перешли в контратаку. Едва четверть от всего их воинства успела добраться до своих табунов, и большей части его приходилось сражаться пешим. Воины, совсем не привычные к бою без коней, так и не смогли остановить натиск монголов, и встречная атака захлебнулась.
Тэмуджин с досадой наблюдал, как во множестве гибнут храбрые кереиты, гибнут, продолжая сражаться в условиях, при которых иные не продержались бы и получаса. А ведь они могли быть его воинами, не окажись Тогрул-хан так глуп! Ну чего стоило ему, смирив гордыню, признать верховенство того, под чьей рукой уже почти вся восточная Степь! Ужель рассчитывает на найманов, выжидающих, когда обескровят друг друга оба могучих ханства? А теперь бурными потоками хлещет алая кровь с обеих сторон, и гибнут багатуры - те, что так нужны в предстоящей битве с Поднебесной!
Весь день шло сражение. Яростные сшибки сменялись перестрелкой, Бог войны Сульдэ неустанно собирал души, и тесно стало за дастарханом его. Над окровавленной степью простёрла свои чёрные крылья ночь, но лязг стали всё не стихал. Тэмуджин опасался, что в темноте вырвется из кольца его названный отец, и приказал продолжать атаки, держа кереитов в напряжении всю ночь. К этому времени их поубавилось достаточно, и теперь превосходство над ними было тройным. К тому же, в большинстве своём лишённые лошадей, остатки тогруловского войска растеряли былую мощь, и появилась возможность разделить силы. Пока одна половина монгольских воинов отдыхала, вторая продолжала сражаться, изматывая противника бесконечными атаками. А между тем Тогрул-хан, пользуясь очередным ослаблением натиска, собрал Совет на небольшом пятачке, пока ещё остающемся свободным в центре обороны его войска.
- Что будем делать? - спросил он, оглядев нойонов и сына - Хадах-багатур предлагает идти на прорыв. Уйти с теми, кто ещё на коне, в ночную степь, и раствориться во тьме, оторваться от возможной погони. Тогда, сохранив часть войска, не стыдно будет предстать мне перед Таян-ханом.
Тогрул-хан замолчал, но никто из военачальников не спешил высказаться.
- Ну что вы молчите! - поторопил их Хадах-багатур, совсем недавно назначенный командиром охранной сотни, набранной из его же джиркинцев, вместо погибшего в бою у Мау-Ундурских высот Ачих-Шируна - Только так спасём жизни Ван-хана, наследника его и свои! А затем, выступив в союзе с найманами, разобьём вероломных монголов!
Снова повисло молчание, и только шум битвы всё нарастал, заставляя торопиться. Тэмуджин, нащупав слабое место в обороне, ввёл резерв, и монголы вклинились в плотные ряды кереитов, грозя расчленить их надвое. В эти минуты решалось, устоят ли обороняющиеся, сумев отрезать прорвавшихся от своих, и полностью уничтожить, окружив, или потерпят разгром.
- Пора возвращаться в отряды, отец! - подал голос Нилха-Сангум, заметно затягивая слова после ранения в щёку - Что до найманов, то зря уповаешь на них. Не торопятся они с помощью, хотя и выслал я к ним гонцов до того, как сомкнул вокруг нас Тэмуджин войско своё. Ждут, когда истечём кровью, ибо не нужны мы им и с воинами, и без них. Придут в опустевшие степи, когда сокрушат ослабленных нами монголов, и возрадуются тому, что прежде времени не втянулись в войну!
- Помощь будет! - поспешил заверить Тогрул-хан - Ждите, крепя надеждой сердца свои. Придёт время, и ударит Таян-хан, и тогда, зажав Тэмуджина с обеих сторон, одержим победу!
Ответом ему было угрюмое молчание полководцев, но тут раздался густой бас одного из них, с рубцом на лице от сабельного удара.
- Мы будем сражаться, Ван-хан! - заверил его Сенид-нойон - Вместе с тобой победим или умрём.
Как много услышал Тогрул в этих коротких фразах! И решимость сражаться, несмотря на неверие в помощь найманов и очевидное преимущество Тэмуджина, и верность своему хану, и готовность принять смерть в бою. Нойон высказался за всех, и остальные военачальники, не находя, что добавить к сказанному, развернулись, спеша занять свои места в боевых порядках, но их остановил возглас Хадах-багатура:
- Придёт ли на помощь нам Таян-хан, о том ведомо только Тэнгри! Наш же долг - спасти Ван-хана! Промедлим сейчас, и не сможем прорваться к утру!
- Мы не оставим пеших! - возвысил голос Тогрул-хан, устыдившись того, что ещё минуту назад готов был принять предложение начальника своей стражи - Будем биться, пока не подоспеют найманы!
Когда военачальники разошлись, Хадах-багатур, уловив раздражение в последних словах хана, поспешил оправдаться.
- Не суди строго заботу мою о тебе, господин! - произнёс он проникновенно, опустив глаза - Кто, как не я, отвечающий за охрану, должен заботиться о безопасности твоей! Одно слово, хан, и сотня джиркинцев, что под рукою моей, бросится на врага, проторяя дорогу тебе. Не пощажу и самой жизни своей, лишь бы сохранить твою!
Слушая речь начальника охраны, старый хан расчувствовался.
- Мой верный Хадах-багатур! - изрёк он с предательской дрожью в голосе - Как благодарен я Богу за то, что в роковой час со мной рядом ты и такие как ты!
Конечно же, умудрённый, давно набивший руку в степной политике правитель отчётливо понимал всю призрачность какой-либо надежды на помощь Таян-хана. Будь на его месте он сам, то поступил бы так же, как только что предположил сын, говоря о найманах. Оставалось сражаться, надеясь на одно только чудо, но готовы ли были воины его идти на смерть, уповая только на Небо? И сейчас, когда нависла над ним и народом его смертельная опасность, слова багатура бальзамом пролились на истерзанное сомнениями сердце.
Три дня и три ночи бились, заливая степь своей и чужой кровью, кереиты. Тогрул хан видел, как с каждым часом таяло его войско, и сам готовился уже к смерти в бою, когда снова получил рану сын. Его Нилху положили у ног, окровавленного и беспомощного, с кровоточащей раной в груди, и сердце отца дрогнуло. Сразу вспомнилось, как скакал с ним тогда, ещё младенцем, спасаясь от дяди своего, вероломно отобравшего престол. Скакал в окружении немногих, крепко прижимал сына к груди, и мечтал лишь об одном: сохранить жизнь ему! И теперь его любимый сын и наследник страдает, не способный более стоять за себя, но что может он, его старый отец? И тут лекарь, закончив осмотр раненого, поднял голову и произнёс, успокаивая:
- Всё не так уж плохо, Ван-хан! Рана серьёзна, но не смертельна. Доспех смягчил удар, и копьё вошло неглубоко. Перевяжу его, и скоро сможет он сесть на коня!
Но только успел сомкнуть уста врачеватель, как послышался приглушённый голос Хадах-багатура:
- Надо спасать его...
Он склонился ближе к уху, и участливо глядя на тяжело вздымающего грудь Нилху, продолжил убеждать:
- Наших воинов против монгольских осталась горстка. Без сна и пищи сражались они напролёт дни и ночи, и едва держатся на ногах! Смотри, Ван-хан, уже перестроил Тэмуджин своё войско для новой атаки, и будет она последней для нас!
Тогрул огляделся вокруг и понял, что его нойон прав. Монголы уже закончили приготовления к последней, сокрушающей атаке по всем направлениям, и до сигнала к выступлению оставались считанные минуты. Обессиленные, измотанные непрестанным боем кереиты молча ждали, выставив копья, и уже не надеялись выжить. Уже забрезжил рассвет, и лёгкий ветерок холодил серые от застывшей крови и пыли лица. За спиной встрепенулся жёлтый кереитский стяг, и снова повис над воином-багатуром, вцепившимся в древко ручищей.
- Идём на прорыв, хан! - снова заговорил нойон - Как только увязнут в битве монголы, тогда вступит в дело сотня моих джиркинцев. Оставшись в охране твоей, сохранили мы силы, и легко сомнём врага, вызволим тебя и наследника из вражеского капкана. Соглашайся, повелитель, и Нилха будет жить!
Колеблясь, Тогрул посмотрел на сына. Он знал, что не оставляет Тэмуджин в живых знать, когда разбивает врага. Подчиняя народы себе, обезглавливает, под корень вырезает тех, кто способен поднять его на мятеж. Неужели такая судьба уготована и его роду? Как поступит он с Нилхой, когда попадётся он в руки его? С той стороны протяжно завыли трубы, и в серое небо взвилось множество стрел. Они зависли грозовой тучей на одно лишь мгновение, и устремились к своим целям, жаждая крови, а во след, с каждым шагом прибавляя темп, пошли в атаку всадники... И хан согласился.
Словно крупный град, примявший молодую траву, проредили ряды кереитов стрелы. Но люди ворона, снова сомкнув щиты, достойно приняли удар тяжёлой конницы. Ломались копья и звонко ржали обезумевшие от боли кони, а звон металла заглушал стоны и крики раненых. Боевые порядки кереитов смялись, но они, смешавшись с атакующими, продолжали бой. К утру четвёртого дня в их войске едва набиралось четыре сотни всадников, остальные же воины, лишённые своих коней в самом начале битвы, сражались пешими. Конные, возвышаясь с коней над спешенными, вели частую стрельбу над их головами, и редкая стрела пропадала даром. Но недолго пришлось им натягивать тугие луки. Монгольские кони, оставляя позади себя кровавый след, приблизились, и стрелкам пришлось схватиться за копья и топоры. Бились, не тратя напрасно сил, молча. Поражали и падали сами под копыта коней, и взошедшее солнце тускло поблёскивало на покрасневших доспехах и клинках. Ломят монголы, неуклонно пробиваются к тогруловскому стягу, но гордо реет он на окрепшем ветру, и есть ещё кому защищать его. Кладут свои жизни степные витязи, уходят в мир предков с оружием в руках, и никогда уже не дождутся их в куренях и аилах, таких беззащитных без своих мужчин. Вот ещё десяток их пал, обороняя хана и знамя, и ещё два, и достигли монголы знаменосца, так и не выпустившего из рук стяга. Выхватил он меч из ножен, и взмахнул им, отражая копьё, но проломил латы топор со спины, и выпустила ослабевшая рука древко. Упал с коня доблестный воин, прямо на жёлтое полотнище, и окрасился край его кровью, быстро чернеющей. И увидели все, что не реет больше стяг кереитов, и пронеслось над людьми ворона:
- Тогрул-хан убит, лежат уже многие бунчуки, и пало знамя наше!
И попятились воины, сбиваясь в разрозненные кучи, и отчаяние тяжким грузом легло на плечи их. Но недолго лежало на траве знамя. Нагнувшись с коня, подхватил его седой воин, и высоко поднял над собой.
- Все за мной! - прокричал он, стараясь перекрыть шум битвы - Все на ставку монгольского хана!
Тут же окружили его багатуры Тэмуджина, но подоспел к нему кереитский воин, за ним ещё трое, и вот теснят теперь самих монголов, ссаживают с коней в чёрную от крови траву. Казалось, что при таком бедственном положении кереитов затея седовласого воина обречена на провал. Хорошо отдохнувшие и сытые монголы вдесятеро превосходили своих противников, едва державшихся на ногах от изнурения. Без сна и еды, они сражались из последних сил, почти все пешие, но последний порыв оказался настолько неожиданным, что заставил наступавших попятиться. Увидев своё знамя, снова воспрянули люди ворона. Кто-то пробивался к нему и спешил вслед, круша врагов. Другие, не в силах приблизиться к стягу, рубились ожесточённо, как можно дороже отдавая свои жизни. Лишь кольчуга закрывала седого воина от монгольской стали, и не спасала она от копейного удара или топора, всаженного опытной рукой. Но вот уже окружили его другие багатуры, прорубают путь, не давая врагам дотянуться до стяга. Да недолго сражаются витязи. Круша врага, падают сами, и встают на их место другие, и снова ложатся в траву, продвинувшись на десяток шагов. Несколько раз прорывались монголы к кереитскому знамени, и каждый раз, поразив многих защитников его, падали сами вперемежку с теми, кого только что одолели в бою. Густо ложатся воины, ковром устилая степь, и мало уже осталось места, не занятого ими. Лежат монголы вповалку с кереитами, и в потоках крови трудно различить, сыновья какого народа приняли честную смерть. А кереитский стяг неуклонно приближался к ставке Тэмуджина. Уверенный в победе, он перенёс её к самому месту боя, и теперь хмуро смотрел на отчаянную атаку горстки врагов. С флангов уже разворачивались нукеры, выделенные в резерв, а впереди застыли в готовности отборные багатуры из личной охраны. Но эти храбрецы, словно не замечая нависшей над ними угрозы, продолжали упорно ломиться вперёд. Вот уже стяг кереитов приблизился настолько, что показалось - ещё миг - и столкнётся чёрный крест в круге жизни на жёлтом полотнище, и белый кречет в синеве на монгольском знамени, но ударили резервные сотни, и замер кереитский стяг.
- Ван-хан убит! - прокричал кто-то, рассмотрев, что нет рядом с ним их правителя - Нет больше с нами Тогрул-хана!
И подхватили слова эти другие голоса, и стал стихать шум битвы. Поняв, что остались они без своего хана, сложили оружие кереи, и только те, что сплотились у стяга, продолжили сражаться в плотном кольце. Там ещё кипел бой, но на всём остальном поле битвы хозяйничали монголы. Разоруженных кереитов согнали в одну толпу, и ждали только приказа Тэмуджина относительно их судьбы. Тэмуджин же, сидя в седле, с небольшой возвышенности наблюдал за полем битвы.
- Чего мы ждём, брат! - спросил Хасар, горя нетерпением - Только горстка осталась тех, кто продолжает сражаться, но один Ная бьётся с ними, обложив, как зверей. Наброшусь на них с нукерами своими, и развею в прах!
- Положив всех храбрых, с кем будем отбиваться от цзиньцев? - возразил ему Джучи, обращаясь скорее к отцу, нежели дяде - Кереиты - соль степи, и разумно ли изводить их под корень?
“Джучи, мой великодушный Джучи! - подумал Тэмуджин, взглянув на сына, созерцавшего поле боя без всякого восторга - Нет замены тебе, когда крепка держава, и народы покорны, признав власть правителя своего! Никто тогда лучше тебя не позаботится о благе их, не защитит границы свои, давая отпор врагам. Но сейчас, когда только зарождается, крепнет Улус монгольский, утверждается в море крови, нет места благодушию и жалости!” И всё же в словах Джучи была правда. Кереиты - соль Степи! Далеко гремит слава о государстве их, мудры советники и сильны воины. Но самое важное - сейчас, на этом поле брани, полегли не враги, а братья! Никогда не было у кият-борджигинов большей опоры, чем этот народ. Заключив союз ещё с отцом его, Есугэй-багатуром, крушили общих врагов, не считаясь с потерями своими. А сейчас, на четвёртый день пролития крови, одни лежат, павши в битве, другие ждут участи своей, а третьи, сражаясь, торопят смерть.
- Останови бой! - приказал правитель своему верному Джэбэ, молча ожидавшему в стороне, и тот помчался стрелой к месту последней битвы кереитов.
Услышав приказ, воины Наи прекратили атаки. Разгорячённые битвой, они отступили, оставив кереитов на расстоянии, равном полёту стрелы. Кереиты давно уже исчерпали силы, и им было не до активных действий. Они стояли малым островком среди многочисленных врагов, и не выпускали из рук оружия, готовые встретить смерть с ним. И защемило сердце хана, и сказал он тем, кто окружал его:
- Оставайтесь здесь. Поеду один и буду говорить с этими людьми!
Произнеся это, Тэмуджин тронул своего коня, белого, как у Сульдэ, но его остановили.
- Чингисхан! - услышал правитель голос и повернул голову.
К нему подскакал один из сотников и доложил, почтительно приложив руку к груди:
- Нет нигде Тогрул-хана! Искали среди мёртвых и пленных, но не нашли ни его, ни Нилху-Сангума. Зато явился к нам его нойон, Хадах-багатур, со своими джиркинцами, и, сдавшись в плен, уверяет, что прикрыл бегство хана своего, а с ним и наследника. Что ушли они налегке ещё на рассвете с малым количеством слуг, ища приюта у найман.
Тогда повелел Тэмуджин привести багатура, и тот предстал перед очами его, встав на колено со склонённой головой.
- Где твой хан? - спросил повелитель монголов, но кереитский нойон начал издалека.
- Мы бились три дня и три ночи! - начал он так, словно победители сами не участвовали в сражении - Увидев своего природного государя, я подумал: “Возможно ли схватить его и предать на смерть? Нет! - сказал я себе - Я не могу покинуть своего государя. Буду биться ещё, чтобы дать ему возможность прорваться налегке, бежать и спасти свою жизнь!” Теперь же, если повелишь умереть - умру, а помилуешь - послужу!
Нойон закончил, и всё ещё не поднимаясь с земли, снова опустил голову в знак смирения. Но Тэмуджин не спешил с ответом. С одной стороны, наивная уловка багатура была очевидна не только ему, но и многим нойонам и советникам, привычным к разного рода интригам и вероломству, таким частым в степной, как и в любой другой политике. Истинные помыслы этого человека сквозили даже в его невольном признании: “Подумал: возможно ли схватить его и предать на смерть?” Судя по всему, кереитский нойон, видя неминуемое поражение Тогрула, действительно вознамерился выдать своего хана, и так и поступил бы, не вспомни вовремя о характере того, кому собрался преподнести царский подарок. К этому времени вся Степь уже знала о презрении Тэмуджина к предателям, равно как о его благоволении к тем, кто сражался до конца, защищая своих государей. Первых, в назидание другим, он казнил вместе с семьями, вторых жаловал своей милостью и приближал, доверяя высокие посты. Посему пленять доверившегося ему Тогрул-хана было крайне не выгодно, как и связывать свою судьбу с тем, кто гоним. Гораздо предпочтительней предстать перед светлы очи кията, и подвигом своим заслужить похвалу и честь, сулящую многие выгоды!
Размышляя, Тэмуджин уловил едва заметную усмешку в уголках губ Хасара, и озорные искорки в глазах Джучи. Конечно, он без всякого сожаления подверг бы этого незадачливого Хадах-багатура казни, но совсем не такого развития событий ждали сейчас его воины! Свято веря услышанному, они замерли в ожидании слов, привычных при оценке достойного врага. И великий хан не стал разочаровывать их.
- Разве не настоящий муж-воин тот, кто не мог покинуть своего природного государя! - произнёс он громогласно - Кто сражался для того, чтобы дать ему возможность налегке уйти и спасти свою жизнь? Это человек, достойный дружбы!
Тэмуджин взял паузу, и над сгрудившимися вокруг воинами пронёсся гул одобрения, но снова зазвучал его голос, и мгновенно восстановилась тишина.
- За жизнь Хуилдара пусть Хадах-багатур и сто джиркинцев служат его семье! - провозгласил Великий хан - И сыновья их пусть служат детям и внукам Хуилдара. А дочерей своих, родители, джиркинцы, не должны выдавать замуж по своей воле. Пусть они служат членам семьи Хуилдаровой, как предваряя, так и сопровождая их!
И опять, как и минуту назад, над воинами пронёсся одобрительный гул, и мало кто из них понял, что Хадах, как и люди его, приговорены к рабству. Что они, наряду с потомками своими, навсегда приравнены по положению своему к отэгэ-боголам, самым бесправным людям из всех, кто проживает в этой части Степи! И снова сказал Великий хан, но в этот раз слова его текли от всего чистого сердца:
- За то, что Хуилдар-сэчэн раньше всех произнёс слова преданности, повелеваю сиротам его из поколения в поколение потомственно пользоваться сиротским жалованьем - обулиха, за службу Хуилдара!
В этот раз к возгласам воинов присоединились и нойоны. Выхватив мечи, они возвысили их над головами в знак одобрения, и, подхватывая их клич, тысячи глоток разнесли над степью:
- Урагшааа!
Джиркинца увели, и хан обратил свой взор на не сдавшихся ещё кереитов. Они по прежнему стояли в плотном кольце монголов, выставив оружие своё. Их утыканные стрелами, рассечённые во многих местах щиты валялись под ногами. Горстка воинов уже не помышляла о защите, она собиралась погибать. Тэмуджин направил своего коня к ним, и вскоре, рассекая строй своих всадников, выехал во фронт.
- Похоже, у них закончились стрелы! - доложил Ная, подскакав - Хотя одному Небу известно, сколько их приберегли, выискивая цель познатнее!
- Пусть подойдёт ко мне старший от них! - приказал Чингисхан, никак не реагируя на предупреждение нойона.
Тот, выполняя приказ, вполне мог бы обойтись и тем, что выслал бы к кереитам воина. Но в виду Чингисхана, спокойно ожидающего перед строем, выехал сам. Он подскакал к застывшим в боевом порядке врагам и осадил коня в нескольких шагах от них.
- Кто старший среди вас? - спросил он, ожидая, что ответит кто-нибудь из немногих всадников, занявших оборону в центре.
Как видно, вопрос его застал врасплох всех. Пока воины переговаривались, решая, что ответить нойону, он с удивлением обнаружил, что единого командования среди них нет. Получалось, что эта последняя, полная отчаяния и доблести атака на ставку Тэмуджина была предпринята не вследствие чьих-то приказов, а только вспыхнувшего, вышедшего из глубины души порыва, заставившего крушить и погибать, следуя за боевым знаменем. Сейчас, лишённые последних сил, кереиты едва держались на ногах и стояли, поддерживая друг друга. Бледные от бессонницы, постоянного напряжения сил и многих ран, они по прежнему полны были решимости сражаться, и решимость эта отчётливо читалась на лицах их. Наконец воин, державший знамя, передал его другому, и неспешным шагом приблизился. Это был тот седой кереит, что подхватил выпавший из рук знаменосца стяг и увлёк людей ворона в последнюю атаку. Его конь пал, и он сражался пешим, вынужденный действовать только свободной рукой. Воин остановился перед нойоном, и, не проронив ни слова, обратил к нему усталое лицо.
- С тобой желает говорить Чингисхан! - объявил Ная и, не дожидаясь ответа, поворотил коня.
Кереит шёл за ним, пошатываясь, и старался не отставать. Болтавшийся у бедра колчан его был пуст, но сабля и нож у пояса заставили нукеров Тэмуджина взяться за луки. Взглянув на них, повелитель взмахнул рукой, давая знак убрать их, и обратил хмурое лицо к подошедшему. Воин и не думал преклонять колено, и за спиной Великого хана раздались возмущённые возгласы.
- Кто ты? - с нарастающим раздражением спросил Тэмуджин, так и не дождавшись, когда кереит представится сам.
- Командир десятка! - ответствовал храбрец - Моё имя - Кошек-батыр! Я из рода...
- Батыр? - прервал его хан, полный удивления.
Конечно, удальцы с закатных степей, где господствовали кыпчаки, не часто добирались до этих мест, но всё же случалось и такое. Бывали среди них и те, кто по праву прибавлял к своему имени гордое звание, данное людской молвой за доблесть в бою. Осевших здесь так и продолжали звать, отличая от багатуров, ибо ничто так не вечно, как то, в каком качестве человек предстаёт впервые! Но не только это звание резануло слух повелителя монголов. “Кошек-батыр...” - повторил Тэмуджин, вспоминая, и в памяти всплыл тайджиутский курень, столб и пленённый воин рядом... Он пристальнее вгляделся в осунувшееся, изрезанное шрамами и морщинами лицо, и дрогнувшим голосом выдохнул:
- Это ты? Ты был со мной тогда... в тайджиутском плену?
Воин подтвердил, нисколько не изменившись в лице, и хан опустил голову в раздумье.
- Зачем же ты, десятник, - спросил он наконец - брошенный ханом своим, поднял стяг, зная, что теперь вся сталь вражеская устремится к тебе? Или шёл ты на ставку мою, увлекая других, получив приказ нойона своего?
- Погиб мой нойон, Сенид-багатур! - вздохнул кошек - И полегли сотники, первыми бросаясь на багатуров твоих. А поднял я знамя кереитов, надеясь пробиться к тебе, чтобы, пленив или убив, спасти народ свой!
При этих словах изменился в лице Великий хан. Холодом повеяло от светлых глаз его и, слегка усмехнувшись, он произнёс:
- Скажи, батыр, каково жаждать смерти того, чью жизнь спас однажды?
- Пленённого ребёнка спасал я! - отвечал воин, немного подумав - Беззащитного мальчика, терзаемого без вины. Теперь же, спасая своих, сражался, поражая врагов, первый среди которых - ты!
Прямы и холодны слова батыра, как клинок ножа, но нечего возразить на правду, как не объяснить всех причин, приведших к войне.
- Бежал твой хан, - произнёс Тэмуджин, стараясь сохранять хладнокровие - и нет больше войска его. Скоро полетят стрелы, и полягут те, кто пошёл за тобой. Нет воинов - нет государства! Оставшись в живых, пойдёшь ли ко мне, дав клятву? Будешь ли бить врагов моих так же, как сражался сейчас?
И снова пришлось услышать Великому хану слова, какие не приходилось слышать ему от тех, чья жизнь зависела от его воли.
- Как могу пойти к тебе, когда ты - причина гибели страны моей? В этой битве трое из четырёх сыновей моих сложили головы свои, и погиб весь цвет народа кереитского. Как служить с теми, чьи мечи испили крови родных!
Долго молчал хан, размышляя, и сказал, устремив взор пытливых глаз поверх воина, туда, где реяло на ветру кереитское знамя:
- Это ведь сын твой, не так ли? Тот, кому доверил ты стяг, направляясь ко мне?
Пуще прежнего побледнел в лице седой воин.
- Да, Великий хан! - произнёс он хмуро - Это сын мой, Еспер-балуан!
- Последний из четырёх... - задумчиво произнёс Тэмуджин, вспоминая слова Кошек-батыра - Балуан... Борец! Уверен, что многие мои храбрые воины приняли смерть от руки его. Только некому будет признать удаль сына твоего, некому назвать багатуром! Разделю семьи ваши меж нойонами своими да родичами, и не станет народа кереитского! Будете зваться, как скоро и все народы степные, единым именем - монголы!
С первого же взгляда стало заметно, что тяжким грузом легли слова Победителя на сердце воина. Понурив голову, он молчал, пряча полные печали глаза. Но потеплел лицом Великий хан, и уже другим голосом, без прежней насмешки в нём, сказал:
- В память о том, что избавил ты когда-то меня от мучений, выпавших на долю мою в тайджиутском плену, за то, что спас жизнь, исполню три желания твои.
Зажглась надежда в глазах Кошек-батыра, и сказал он, воспылав лицом:
- Отпусти нас, тех, кто стоит с оружием пред тобой, и не будем поднимать меч на тебя. Уйдём в места, где берут начало Иртыш и Ишим, где Великая Степь встречается с могучей тайгой, туда, где стоял прежде древний Аркаим!
Не этого, совсем не этого ждал от него Великий хан, но, верный своему слову, кивнул согласно.
- Каково же второе твоё желание, батыр? - спросил Тэмуджин, посуровев.
- Позволь забрать нам семьи свои! - твёрдо произнёс воин, не сводя взгляда.
Великий хан снова кивнул, и батыр продолжил, помолчав. Он видел, как нелегко далось Тэмуджину согласие на обе его просьбы, и знал, насколько рискует, высказывая третью, но всё же озвучил её.
- И ещё... - выговорил он охрипло - Мы уйдём, сохранив знамя!
Повисла тяжёлая тишина, и чернее тучи помрачнел Великий хан. Рядом, не в силах промолчать, охнул Ная.
- Знамя?! - воскликнул он, горячась - Ужель мало вам и того, что повелитель дарует вам жизни!
Ная хотел было дополнить ещё что-то, но, встретившись с грозным взглядом Тэмуджина, только подал коня назад. А Великий хан, всё ещё стараясь не дать волю гневу, произнёс с неприязнью, обращаясь к Кошек-батыру:
- Вижу, что настолько же ты храбр, как и глуп! Думал я, что останешься со мной, станешь верным помощником, тем умножив признательность мою пред тобой и потомками твоими! Ты же, упорствуя, продолжаешь идти наперекор!
Он помолчал, справляясь с остатками гнева, и продолжил уже более спокойно, но с той же настойчивостью в голосе:
- Оставь мысли о знамени! Оно и так в руках моих. Стоит взмахнуть рукой, и упадёте, утыканные стрелами, и подберу его, не пролив и капли крови воинов моих! Склони знамя, брошенное своим ханом, и тем воздай то, что приобрёл я по праву. Вынудишь исполнить желание своё - лишишься милости моей. Забуду о том, как выручил ты меня в детстве, как и само имя твоё!
Нисколько не изменился батыр в лице. Не опуская воспалённых глаз своих, он отвечал непреклонно:
- Уйдём со знаменем. Нет - так поляжем с ним!
Помрачнел Великий хан. Окинул воина тяжёлым взглядом и поворотил коня.
- Пусть идут! - бросил он на ходу нойону, и поскакал в ставку, сопровождаемый верными нукерами своими.
Когда Тэмуджин вновь поднялся на покинутую им возвышенность, отпущенные им кереиты уже начали движение. Они шли, волоча на плечах раненых, и каждый шаг их выдавал то, что двигаются они из последних сил. Знамя так и осталось в руках сына Кошек-батыра, и трепетало на усилившемся ветру, в нескольких местах окровавленное и порванное стрелами. Но гордо реял чёрный крест на жёлтом поле - извечном цвете степных стягов, и тускло поблёскивала сталь, так и не выпущенная из рук. Расступались перед ними монголы, и молча смотрели, каждый думая о своём.
- Дай им лошадей! - приказал Тэмуджин Джурчедаю, нойону урутов - Под седло, заводных и вьючных. Да проследи, чтобы никто не чинил им препятствий в пути. Сам же, дождавшись ухода их с семьями своими, приведи мне в покорность остальных!
Глава 4
Месть женщины
С той памятной битвы миновал год. Уже разбиты найманы, и далеко на закат отброшены меркиты. Не одно славное сражение провёл он, защищая Улус свой, и стали уж затягиваться раны у тех, кого привёл под руку свою, утихла боль прежних обид. Но не у всех. Крепка память у кереитов, и не скоро забудут они то время, когда государство их было сильнейшим в этой части Степи. Когда дрожали от одного имени их могущественные татары, и даже Поднебесная искала союза с ними. Теперь же, разбитые недавними союзниками своими, только и ждут, чтобы отмстить. И то сказать: есть за что таить обиду кереитам. Джурчедай-нойон, отправленный в Улус их с урутами своими, не знал меры в жестокости своей. Творя бесчинства, многих погубил, но ещё больше полонил, раздав воинам детей и женщин, что остались одни, без своих мужчин. Не забыл и себя, пригнав обозы награбленного добра, рабынь и стада скота. Совсем не этого ждал от него Тэмуджин, желая лишь одного - утвердить победу, добытую обильной кровью!
Повелитель тяжко вздохнул, вспоминая те дни. Дорогой ценой достался ему Улус названного отца, многих храбрейших воинов и верных помощников своих оставил он на том поле боя, что кипел три долгих дня и три ночи. И вот, когда пришло время обратить бывших союзников в верных подданных, алчность Джурчедая встала на пути его. Но что может он, Тэмуджин, перед лицом воинов своих, добывших ему столько побед! И хотя нарекли его гордым титулом - Чингисханом, подняв на белой кошме, но не в силах и хан над ханами положить предел той традиции, что исстари заведена среди всех воинов. Всегда, одолев врага, берут своё победители, и молчат полководцы, предоставив им время для насилья и грабежа! Только и желал Тэмуджин того, чтобы привести под руку свою недавних врагов, но нойон, вольно или невольно, весьма усложнил воплощение намерения его. Теперь же, разбогатев и возвысившись на войне, немало влияния приобрёл Джурчедай как в войске, так и среди прочих нойонов, что приближены к власти.
“Много власти у многих! - с раздражением подумал Чингисхан - Ближние и дальние родичи, главы племён и народов, их сподручные и прочий сброд, что, прислуживая, вертится рядом! И каждый мнит себя властителем, обдирает до нитки харачу и всех тех, кто, не имея силы и покровительства, попадается на пути. Пора унять их аппетиты, но как сделать это, когда в руках знати воины родов, пусть и подчинённые ему по закону! Взять того же Джурчедая - только возьмись за него, и поднимется вопль: “Чингисхан притесняет тех, кто проливал за него кровь!”” Тэмуджин обвёл взглядом осеннюю степь с полёгшей, давно пожухлой травой, взглянул на неспешно парящего в голубой выси коршуна, и решил: “Хватит крови простых людей! Надо действовать, не прибегая к оружию, а значит, пришла пора утверждать порядок в Степи властью и Законом!”
Через неделю он созвал Большой Совет. По его зову прибыли все: от простого, выбившегося из самых низов тысячника, до знатного нойона, от совсем дальних родственников, имеющих хотя бы сотню воинов в дружине, до родных братьев. Тэмуджин бросил мимолётный взгляд на Даритая-Отчигина, и тот, перехватив его, отвёл бегающие глазки. “Темнит дядя! - подумал правитель - Преданность на словах и полная непредсказуемость на деле, стоит лишь чуть пошатнуться власти моей! И не только он выжидает, когда переменится ветер. Много таких, готовых оставить в трудный час или вонзить в спину нож, когда объявится в том выгода!” Прячет глаза, сидя с Даритаем, двоюродный брат Хучар, а за ними, стараясь придать больше преданности взгляду, замер Джурчедай. Но вот подошли верные его туменбаши - Хубилай и Джелмэ, и Субэдэй-багатур, младший брат его, и Джирго-Адай, получивший прозвище Джебе за меткость свою, и на душе стало светло. Все, словно свирепые волки, готовы рвать врагов его, не жалея жизни своей. Он окинул взглядом тех, кого возвёл в ранги за заслуги их, тех, кто, принеся пользу, возвысился из самых низов, не имея прежде ни богатств, ни титула. Таких больше, неизмеримо больше, по крайней мере, пока.
Совсем ещё молодой, но не по годам смышлёный кереит Ашик-Темир, баурчи одной из жён его, Абике, перехватив взгляд, поспешил провозгласить:
- Внимание всем! Будет говорить Чингисхан!
Приглушённые разговоры разом стихли, и в полной тишине зазвучал властный, густой голос.
- Мои храбрые воины одержали много побед, - произнёс Тэмуджин - добыв покой нашей Степи. Но рыщут ещё на Закате кровные враги наши - меркиты с остатками найман, и поднимает голову Цзиньский дракон, готовый изрыгнуть пламя новой войны. Сильны наши багатуры, но хватит ли одной лишь удали да умения держать строй на полном скаку, доведись нам схватиться с более многочисленным врагом, нежели прежде? Окрепла Цзинь, и неспокойно у закатных границ, и настала пора менять то, к чему так привыкли мы, следуя по стопам предков наших.
Он помолчал, выжидая, но никто не спешил подавать голос. И тогда Чингисхан продолжил:
- Надлежит нам, укрепляя войско своё, принять за правило то, что услышите сейчас. Повелеваю оставить в орбанах и джагунах выходцев из одного рода или группы родов, как и заведено раньше. Минганы же и более крупные соединения необходимо формировать из воинов, принадлежащим к разным родам и народам. Женщины же, сопутствующие войскам, исполнять должны труды и обязанности мужчин в то время, как последние отлучатся на битву.
Чингисхан закончил, и повисла тишина. Многие опустили лица, пряча недовольные взгляды, но иные и не стремились скрывать свои чувства.
- Ты во многом прав, Тэмуджин! - громко заметил Хучар - Пришла пора укрепить войско. Но верно ли будет менять его, дробя роды и народы? Я понимаю, когда тумен состоит из двух родов и племён, а то и более, ибо не каждое из них в состоянии выставить десять тысяч. Но дробить более мелкие отряды, набирая их из разнородного сброда... К чему разбрасывать родовичей по минганам, когда вместе они способны составить и два, и три, а то и пять их!
- И не каждый народ пойдёт на такое! - поспешил поддержать его Джурчедай - Мои уруты ни за что не согласны служить, имея над собой кого-то, кроме меня! А уж о том, чтобы разбить их по разным туменам и минганам - и речи не может быть!
По рядам нойонов и полководцев пронёсся одобрительный гул. Далеко не все были согласны с замечанием Хучара и Джурчедая, но таковых нашлось довольно много, и не считаться с ними было бы опрометчиво. Но тут раздался густой бас кряжистого Джэлмэ, и ропот стих.
- Прежде всего, - произнёс полководец, немало уже стяжавший славу в боях - мы все: от простого воина до именитого нойона, служим Чингисхану, которому, подняв на белой кошме, дали клятву. И нет разницы, где сражаться, ведомыми им - в минганах, полностью набранных из одного рода, или собранных так, как повелел сейчас наш властитель!
Теперь уже не приглушённый ропот, а громкие возгласы раздались в поддержку мужественного воина. Тёплая волна разлилась по сердцу Тэмуджина, но не только Джелмэ поспешил высказаться в поддержку своего хана. С места, желая быть услышанным всеми, поднялся младший брат его - Субэдэй-багатур.
- В безводной пустыне, - начал он голосом, подрагивающим от волнения - и в заснеженных горах, повсюду, куда отправишь нас на врага, мы будем сражаться неустанно, пока не одолеем всех, кто стоит на пути! Будем биться бок о бок, невзирая на то, из каких родов воины, что льют кровь рядом! Тем же, кто посмеет перечить тебе, готовы не только заткнуть их поганые рты, но и снести их глупые головы!
И он, сверкая глазами, повернулся в сторону Хучара и Джурчедая, недвусмысленно давая понять, к кому именно обращены его слова. Хучар сидел, не поднимая головы, но храбрый нойон урутов, воспылав лицом, обратил свой угрюмый взгляд, хотя и молчал, понимая, что отвечать сейчас не время и не место. Пауза затянулась, и Тэмуджин, решив, что сказанного достаточно, примирительно заметил:
- Садись, Субэдэй-багатур! Если много слов сказать, то велика ли польза будет?
Багатур сел, и повелитель продолжил:
- Не только войско, но и управление самим государством нашим надлежит изменить. Отныне быть в каждой части Улуса моего по наместнику, назначенному мной. Будут следить они за порядком в ней, и облечены будут правом отменять любые решения нойонов и других властителей местных, если противоречат они тем установлениям, которые я объявил или объявлю в будущем. Кроме того, облечены они будут правом выносить смертные приговоры, ответ за которые держать им лишь передо мной и помощниками моими. И все судьи обязаны будут исполнять требования наместников моих. Они же в праве отменить решения любого из них, независимо от того, в отношении кого они вынесены - богола, харачу или нойона!
Тэмуджин помолчал, вглядываясь в помрачневшие лица многих нойонов, и в наступившей тишине слышен был только скрип пера в руке писаря кереита, что записывал на бумагу каждое его слово. Узорчатые руны тюркского письма ложились убористой вязью, и расписанные ею листы манили взор, словно ковры замысловатым орнаментом. Скоро закончив, кереит поднял лицо, и Чингисхан продолжил:
- Отныне каждый документ, в котором записывается повеление моё, решение наместника, судьи или иного мужа, облечённого властью, скреплён будет печатью, и только так будет заверена подлинность его. И ещё: с этого дня все дети, независимо от того, кто родители их, считаются законнорождёнными, и по рождению своему наделены правами свободных, как и определено то Небом. И ещё: дабы прекратить угоны табунов и стад, повелеваю карать смертной казнью всех, кто пойман будет на воровстве скота. Даже если чьё-то животное отбилось от стада, никто не имеет права присвоить его, а только возвратить хозяину. Иначе объявляется он вором, и подлежит казни как вор. И ещё: запрещаю похищение и продажу девиц и женщин, равно как принуждение к вступлению в брак. Наказание - смерть. И ещё: многие, позабыв обычаи предков, преследуют дичь даже в местах, издревле заповедных. Другие, не имея страха перед Тенгри, рубят там лес. Запрещаю всякую охоту и вырубку деревьев на сопках. Сопки - жилища духов, а значит, священны...
Чингисхан продолжил, изрекая решения, явившиеся плодом долгих раздумий, и никто больше не смел перечить ему. Когда же закончил он изъявлять волю свою, снова повисла тишина. Но и в этот раз не продлилась она. Недолго молчал Даритай-Отчигин. Сказал, пользуясь старшинством в роду:
- Это хорошо, мой любимый племянник, что возвращаешь народ наш к обычаям предков, радея о почтении к духам и хозяевам священных мест. Но к чему спешить, вводя наместников своих туда, где всегда властны были нойоны? Разве мало веры им в том, что и сами они справятся с тем, с чем вполне справлялись и раньше?
- Справлялись... - с негодованием повторил за ним Тэмуджин - Справлялись так, что едва не довели народ наш до краха! Отныне не только знатность и родство будут главенствовать в Степи, но и ум, а главное - способность приносить пользу Улусу нашему, что единственным будет для благоволения моего!
- Но разве не крепка ныне держава твоя? - не сдавался Даритай - И не наша ли заслуга в том, что мы, нойоны, поддержали тебя, отдав нукеров и улусы свои в самый разгар боёв?
Слушая его, Тэмуджин не скрыл усмешки. Да, в последние годы, перед самым разгромом сильных народов, родичи и другие нойоны вновь вернулись к нему, подтвердив свои прежние клятвы. Но что оставалось им, когда почти лишились они Улусов своих? Вся беднота, а за ними и остальные араты, увидев в нём единственного, кто заботится о благе их, переметнулась к нему. Только он, Тэмуджин, приближал к себе тех, кому при родовых властителях суждено было век свой влачить, довольствуясь незавидной участью харачу, но теперь вчерашние пастухи и кузнецы водили в бой джагуны и минганы, а из-за одного только арата, усердием своим навлекшего гнев властителей Степи, объявлялась война. И промедли тогда знатные нойоны, как остались бы в стороне от развернувшейся схватки и, забытые сородичами своими, и вовсе оказались бы не у дел, лишившись не только власти, но и всего имущества своего, а быть может и самой жизни!
Даритай воспринял молчание своего племянника как добрый знак и продолжил, не заметив затаившейся усмешки.
- Разве не победил ты всех врагов, не отбросил от границ наших? Так зачем надрывать руки и сердца, утруждаясь в хлопотах, излишних сейчас? Не пора ли, дав отдых себе и всем нам, предаться счастью?
Даритай-Отчигин закончил, но теперь никто не спешил поддерживать его. Все ждали ответа правителя. И он, обведя взглядом сидящих перед ним, произнёс:
- Недостаточно того, что я победил. Все остальные должны проиграть. Подняли голову, укрепившись в Каракитае, ведомые Кучлуком найманы. Бродят, копя силы, на границе степей и тайги, меркиты, а чжурчжени, стремясь завершить войну с южным соседом своим, только и ждут, когда настанет время обратить взор свой на нас!
Чингисхан помолчал, оглядывая своих полководцев и нойонов, но никто больше не спешил высказаться.
- А счастье... - продолжил он - Кто скажет, в чём оно?
И тут полководцы стали высказываться. Одни говорили о жёнах, чьи ласки несут блаженство, другие об упоении в бою, но большинство сошлось на том, что нет ничего лучше, когда, охотясь, скачешь по весенней траве на резвом скакуне, и разишь без промаха, пуская стрелы в цель. И тогда снова заговорил Чингисхан.
- Высшее наслаждение - произнёс он наставительно - состоит в победе. Одолеть врагов, преследовать их, лишить их имущества, заставить любящих их рыдать, скакать на их конях, обнимать их дочерей и жён, и умертвить их, не оставляя семени своего в народе вражеском! Не станем повторять ошибок древних держав наших. Дрожали в страхе соседи их. Но обратили взор каганы и люди их на самих себя, упустив из вида врагов, и пали могучие государства, растоптанные конями тех, кого прежде гнали одной лишь камчой!
Закончив, правитель бросил взгляд в сторону Ашик-Темир баурчи, и тот объявил рассмотрение более мелких, хотя и насущных вопросов.
Через час, уже сидя в юрте Борте, Тэмуджин в который раз вспоминал лица родовитых нойонов. Многим из них пришлись не по вкусу слова его, и теперь приходилось гадать, что именно предпримут они в ответ. Скорее всего, затаится в тени Даритай, и Хучар с приспешниками своими будет выжидать, когда подвернётся удобный случай... Нет, первыми выступят такие глупцы, как Джурчедай. Поздно осознал он, Тэмуджин, какую ошибку допустил, назначив его одним из командиров личной охраны своей. После резни кереитов думал, что будет лучше, когда этот нойон под рукой, перед самыми глазами его. Но сейчас, когда снова нависла угроза со стороны прежних властителей Степи, его близость была совсем некстати. Тэмуджин бросил короткий взгляд на Борте. С рождением первого внука его старшая жена преобразилась. Если прежде, встречая его, она засыпала вопросами, то теперь, ограничившись двумя или тремя, сама принималась рассказывать о первых успехах малыша. У их первенца Джучи в этом году родился сын. Рыжеволосый и зеленоглазый, как и все кияты, он появился на свет крепким, и с первого же месяца стало ясно, что растёт багатур. Джучи нарёк его Орду - Сэчен - центром владений, хозяином. Мать новорождённого - выбранная сыну самой Борте из своего рода унгират, до сих пор вся лучилась счастьем, но её свекровь радовалась никак не меньше. И сейчас, задав традиционные вопросы, Борте принялась вышивать очередную распашонку внуку, и занятие это настолько увлекло её, что у Тэмуджина не шевельнулся язык прервать её. Прежняя его советчица, прозорливая и решительная Борте, уступила место женщине, чьи помыслы заняты теперь только внуком, но кто мог упрекнуть её в этом?
Он провёл у неё весь оставшийся день и ночь, а наутро, снова собрав ожидавших в курене военачальников и нойонов, объявил наместников своих. Самые смышлёные, верные и честные облечены были доверием его, и едва ли не половина из них - выходцы из простого люда, успевшие снискать себе славу и уважение в ходе войн. По окончании Совета Тэмуджин не вернулся к Борте. Подошла очередь навестить другую жену, Абике, и он направился к ней. Абике-беги была старшей из четырёх дочерей Джака-Канбу - родного брата разгромленного в прошлом году Тогрул-хана. Недолго прожил названный отец после бегства. Убил его один из нойонов Таян-хана, не поверив, что одинокий старик перед ним - правитель могучих кереитов. Да и как было поверить, глядя на простую одежду его, снятую перед тем со слуги! Что говорить, хитёр был Тогрул, да в этот раз перехитрил сам себя. Решил, что не признают его враги, когда пойдёт он пешим в дээле простого харачу, да не учёл и тех, к кому отправился в путь. Напрасно отговаривал его сын - Нилха-Сангум, едва успевший оправиться от очередной раны - не послушал его отец. Оставив Нилху в густой чаще на попечении слуг, отправился в путь, но лишь голову его доставили к найманскому хану. Нилха же, как только узнал о гибели отца своего, покинул укрытие и отправился прочь, утвердившись в опасениях своих относительно Таян-хана. Но недолго скитался он, сопровождаемый подлыми слугами. Видя, в каком бедствии пребывает хозяин их, разбежались они, украв последнее. Он же, с трудом добравшись до Хотана и Кашгара, принужден был обстоятельствами к грабежу, но неудачно. Казнил его Кылыч-Кара, вождь племени Калач, а жену и сына, изъявив преданность и покорность, отправил ему, Чингисхану. Но когда они, трепещущие, словно листья на осеннем ветру, предстали перед ним, то и волоса не упало с голов их. Да и как могло быть иначе, когда нет монголам народа более близкого, чем кереиты. Столько битв проведено с общими врагами, столько крови пролито! И самого Тэмуджина многое связывает с родом Тогрул-хана. Мало того, что старшая сестра жены его, Борте, была замужем за названным отцом, что был он андой доблестному родителю его, так никогда не изгладится из памяти и то, что совершил Ван-хан многие годы назад. Тогда вырвал он из меркитского плена единственное сокровище его - первую и самую любимую жену его, и только ради одного этого готов был Тэмуджин простить как самого Тогрула, так и сына его. Но далеко завела глупость и гордость Нилхи, и сгинули оба, успев навлечь горе на народ свой. Тогда, глядя на поникших женщину и ребёнка, вспомнил Тэмуджин свой тайджиутский плен, детские годы, проведённые в скитаниях, и повелел поселить их в своём курене, окружив заботой и лаской. Но не только одни они живут в Ставке из родичей Ван-хана. Сразу после кереитского разгрома поспешил изъявить покорность брат его - Джака-Канбу. Три дочери этого нойона стали жёнами светлоокого рода: Бектумиш - женой старшего сына - Джучи, Соркуктани - Толуя, а самая старшая, Абике - досталась ему. Род правителей кереитского ханства - Абак. И старшая дочь получила при рождении имя в честь него. Теперь, когда постигли род этот и весь народ кереитский беды, она прилагает все силы, чтобы облегчить положение его. И то сказать - большим влиянием пользуется Абике. Любит и дорожит ею он, Тэмуджин, идёт навстречу любым просьбам её. Да и Джака-Канбу, выдавая замуж старшую дочь свою, отдал в приданное ей двух лучших советников своих - Алчика баурчи и Ашик-Темира баурчи, хотя и молодого, но мудрого не по годам. Отдал также двести лучших нукеров своих, множество слуг и часть орды Улуса своего. И теперь, стараниями сестёр, набирали былую мощь кереиты, но уже служа опорой его.
Абике-беги встретила его у входа, и по глазам её Тэмуджин понял, что ей есть что сообщить ему из того, что важно для неё. Они вошли в белую, ханского цвета юрту, и опустились на ковры, откинувшись на вышитые узорами подушки. Рядом, торопясь накрыть низенький, на коротких ножках столик, засуетились служанки, но правитель взмахом руки отослал их.
- Говори, Абике! - произнёс он - Вижу, есть что сообщить мне, так не тяни время.
Кереитка на мгновение задумалась, подбирая нужные слова, и опустила взгляд. У неё уже заметно округлился живот, но, несмотря на беременность, выглядела она привлекательно, оставаясь той же красавицей, какой увидел он её перед свадьбой. Смуглое лицо с точёными скулами, чёрные бархатистые глаза, которыми можно любоваться часами, и волосы цвета крыла ворона - всё притягивало взгляд, как и прежде. Что говорить: его Абике красавица, как и все кереитки, и с сёстрами своими она во многом украсит небесный род киятов! Но вот жена подняла лицо и зазвучал её подрагивающий от волнения голос:
- Повелитель! - начала она, и лицо Тэмуджина посуровело.
Сколько раз он поправлял её, говоря, чтобы обращалась она к нему по имени, но Абике не переставала, забываясь в минуты волнения, называть его так, как часто именовали его сановники. Жена не заметила перемены в нём. Увлечённая мыслями, она принялась с жаром озвучивать их.
- Слышала я, - продолжила Абике - что затеял ты изменить управление Улусом своим. Знаю, что многим нойонам не пришлись по душе повеления твои. Не рады им и готовятся к бунту, видя опору себе в нойоне, коего возвеличил ты. Приблизив к себе Джурчедая, не совершил ли ошибку, усилив врагов?
Женщина бросила вопрошающий взгляд, но её муж молчал, ожидая, и она заговорила вновь.
- Знаешь сам, какой славой пользуется он в войске твоём. Храбро сражался Джурчедай с урутами своими, громя татар, Джамуху и дядю моего. Но вознёсся он в гордыне своей, и прикрываясь победами прошлыми, потакает новым друзьям. Но что можешь ты, связанный по рукам и ногам заслугами урутского нойона? Как укоротишь своеволие его, не вызвав ропот воинов и настороженность ближних?
Женщина снова взяла паузу, но ненадолго. Видя, что муж её по прежнему сохраняет молчание, она продолжила, блеснув очами:
- Позволь рассчитаться мне с врагами твоими за смерть отца, дяди и братьев моих! Отдай меня Джурчедаю, и я, войдя в Улус его с советниками, воинами и всей челядью, что достались мне от отца моего, отыщу способ извести не только его, но и всех урутов!
На лице хана отразилось удивление, но оно тут же уступило место глубокому раздумью. Конечно, Абике-беги была права, и правда сквозила в каждом слове её. Джурчедай, в котором он когда-то видел надёжную опору, в последнее время совершенно изменился. Всё чаще он проявлял недовольство его волей, стараясь делать это прилюдно, хотя до полного неповиновения пока не доходил. За былые подвиги ему многое приходилось спускать с рук, но бесконечно такое положение дел продолжаться не могло. Снова стали склоняться к своеволию родственники, уже изменившие однажды. Снова стремятся во всём поступать по собственному усмотрению, будто не клялись до конца жизни почитать его и исполнять волю. И Джурчедай, сблизившись с ними, словно оружие в руках их. Выбив его, собьёшь спесь с готовых предать, и тогда избежишь крови, выиграешь мирное время, так необходимое для преобразований!
Тэмуджин поднял голову и взглянул на притихшую жену. Та сидела, замерев в ожидании. Конечно, Абике умна, даже слишком умна для её юных лет, но здесь не могло обойтись без совета мудрого и близкого человека, прекрасно разбирающегося в нойонских интригах!
- Кто подсказал? - только и спросил он, не отрывая взгляда.
Ни один мускул не дрогнул на лице её. Лишь в глазах промелькнуло сомнение: стоит ли открываться, выдавая того, с кем так долго обсуждала способ мести своей. Мгновенно приняв решение, она всё же ответила искренне:
- Ашик-Темир, мой баурчи надоумил меня.
Теперь всё встало на свои места. Ашик-Темир, гораздо моложе второго советника, переданного Джака-Канбу своей дочери при замужестве, обладал острым умом и редкой наблюдательностью. Много талантов у народа керей, и не привыкать их чиновникам к политическим ходам, способным принести пользу в ситуациях, казалось бы безвыходных! Именно их усилиями держалась в последние годы кереитская держава, подтачиваемая крайне не последовательными действиями Ван-хана и глупой гордыней Нилха-Сангума. Ашик-Темир не первый баурчи в своём роду. Потомок целой династии советников, он словно впитал в себя мудрость многих поколений и, как признают многие, мало кто разбирается в людях так, как он.
- Ужели готова ты расстаться со мной, оставив все привилегии ханши? - спросил Тэмуджин в изумлении - Ужели месть за родственников своих сильнее, чем забота о судьбе дитя, что носишь сейчас во чреве?
По всему было видно, что женщина ждала этого вопроса, и давно уже был готов ответ на него. Не задумываясь, она изрекла твёрдо:
- Пусть не смущает тебя просьба моя. Вспомни, разве не готов был ты к мщению за отца своего? Разве не расправился с народом убийц, истребив всех, кто способен помнить? Так отчего не признать такого же права за мной? Пусть я хрупка и слаба, но, опираясь на советников своих и воинов, найду способ извести убийц родичей и губителей народа своего. Конечно...
Тут Абике-беги запнулась, но вскоре продолжила с прежней решимостью:
- Конечно, если оставлю за собой благосклонность твою.
- Но как же дитя? - снова напомнил Тэмуджин - Согласна ли ты и его лишить всего того, что наследуется от меня?
И снова готов был ответ у его жены.
- Все знают, что ношу от тебя! - произнесла она - Родится девочка, и любой род, насколько бы знатен он ни был, счастлив будет взять её, когда достигнет она возраста невест. А будет мальчик - обещай, что ты и сыновья твои не забудут его, оставив место ему рядом с собой!
Тэмуджин кивнул согласно, и Абике, успокоенная, продолжила с лёгкой иронией:
- Что до наследия твоего, то известно всем, что смогут быть ханами, править Улусом твоим и считаться наследниками власти твоей лишь те, кто рождён от первой жены твоей - Борте!
И снова права Абике. Много теперь жён у него, но лишь одна дана Небом, одна делила с ним тяготы и испытания, горести и радости в годы, когда был он изгоем. И давно уж условлено, что только их сыновьям суждено наследовать державу, созданную трудами его. “Вот только... Насколько велика и крепка она будет, если не обуздаю ближних своих? - задумался Тэмуджин - Если не уберу препятствия, что стоят сейчас на пути моём, а значит, и их?” Он опустил голову, размышляя, а когда снова взглянул на жену, то в глазах его уже читалось то, чего так добивалась Абике.
- И ещё прошу! - произнесла женщина - Вместе с баурчи моими, воинами и челядью, оставь мне, в знак прежнего расположения своего, мою белую юрту!
Белый цвет юрты всегда был признаком ханской власти в Степи, и Абике с детства привыкла к этому цвету. В таких юртах прошло её детство, когда в курене отца её - Джака-Канбу всё дышало спокойствием и заботой. И здесь, в Ставке мужа её Чингисхана, все жёны его, как и подобает ханшам, проживают в юртах этого цвета, и она, собираясь уйти, хотела оставить этот цвет за собой.
- Пусть будет так! - произнёс Тэмуджин и поднялся с подушек.
Всё было сказано, и оставалось решить, как воплотить задуманное так, чтобы не отступить от законов Степи. Он откинул полог и вышел, вдохнув полной грудью холодный воздух. Поздняя осень позолотила степь, согревая её последним теплом ласкового солнца, и вольный ветер освежил лицо. В стороне замер облачённый в полный доспех стражник, а вокруг шла своим чередом мирная жизнь, от которой уже успели отвыкнуть люди. Тут и там сновали хлопочущие над обедом женщины, носилась детвора, и старики неспешно обсуждали что-то. В курене дымились юрты, вкусно пахло варевом, и по всему пространству, вплоть до синеющих ближних сопок, бродили стада и табуны. “Нельзя дать нойонам и прочим глупцам разодрать, порвать на части Улус, стравливая народы и рода! - решил Правитель - Как воздух нужно время, чтобы успеть перестроить, укрепить войско, создав из него единую силу, не подвластную капризам разноплемённой знати! Дать народу привыкнуть к порядку и твёрдой руке, живя не по праву сильного, а законам, определённым самим Небом!”
Шумный день сменился ленивым вечером, и вскоре ночь опустила свои крылья над степью. Курень погрузился в сон, и только ночная стража не смыкала глаз. Один за другим медленно тянулись часы, и вот уже забрезжило утро, когда из просторной юрты послышался властный голос Чингисхана:
- Света! Дайте свет!
Внутри засуетились служанки, и вскоре тот же голос окликнул:
- Кто снаружи?!
Снаружи, кроме стражников, ожидало ещё четверо. Командир караула Джурчедай-нойон, а именно его уруты несли службу в эту смену, также приглашённый на намеченную с вечера охоту Джебэ - один из любимейших полководцев Чингисхана, с ним сокольничий и командир одной из сотен, отряженной для загона дичи в степи. Все они прибыли заранее и ждали, когда Повелитель, проснувшись и позавтракав наскоро, выйдет к ним. Приглашены были также и Даритай-Отчигин с Хучаром, но те совсем не спешили, не желая прибывать даже минутой раньше к своему пусть и царственному, но родственнику. Исходя из принятых правил, откликаться на зов властителя должен был именно командир караула.
- Я! - отозвался нойон, недоумевая.
- Войди! - услышал он приказ, и, робея, впервые откинул полог юрты, принадлежащей одной из ханш.
Абике, уже в накинутом поверх рубашки халате, стояла перед сидящим на кровати Чингисханом.
- Кто там ещё? Пусть войдут! - повелел Тэмуджин, и стража впустила в юрту остальных.
Повелитель взглянул на вошедших и повернулся к жене. Затем, с полными печали глазами, произнёс слова, лежащие на сердце:
- Я постоянно был с тобою хорош, и от тебя не видел никакого зла и вероломства...
Он помолчал немного и, повернув нахмуренное лицо к своим людям, продолжил уже с некоторым усилием:
- Я видел сон. Небо во имя процветания державы нашей и одоления врагов, повелело расстаться с любимой женой моей - Абике-беги.
Сказав это, он снова взглянул в напряжённое лицо ханши, и произнёс с прежней теплотой:
- Я никогда не говорил, что ты глупа, что ты плоха! Тебя, вошедшую в моё сердце и душу, и сидевшую рядом со мной, я отдаю Джурчедаю ради великого дела. Ради того, что в дни сражений он становился щитом, от врагов он был укрытием. Что он соединял отделившихся, собирал разбредшихся. За все его заслуги, ради великого дела я тебя отдаю. После меня потомки мои, когда сядут на место моё, пусть также думают о пользе делу, не искажая моих слов, да в потомках твоих не забывая тебя!
Слушая его, женщина сохраняла видимое спокойствие, зато Джурчедай с первых же фраз побелел лицом, прекрасно понимая, какую угрозу представляет из себя ханский подарок. Видя его страх, Тэмуджин усмехнулся, говоря:
- Не бойся, ибо я действительно говорю эти слова!
Было заметно, что такое утешение совсем не повлияло на самочувствие престарелого нойона. Он едва не валился от страха, и Тэмуджин, с внезапно подкатившей жалостью к нему, подумал, вспомнив о боевых качествах кереитских нукеров: “Пожалуй, справедливости ради, следует уравнять силы. Хватит с несчастных урутов и сотни тех багатуров, что под рукой Абике!” Он снова взглянул на трясущегося урута и решил ещё: “Пожалуй, хватит на него и одного советника-кереита!” И тогда сказал он, уже обращаясь к Абике-беги:
- Твой отец, Джака-Канбу, дал тебе двести воинов, а также Ашик-Темир баурчи и Алчик баурчи. Сейчас, уходя в племя урут, отдай мне на память из приданного Ашик-Темир баурчи и сто своих воинов! Оставь также мне золотую чашу, из которой я пью кумыс. Всё же остальное полностью: орду свою, сотню воинов, домочадцев и слуг, казну, табуны и стада забирай с собой, не сердясь.
Тэмуджин замолчал, и взоры всех устремились к ханше. Та, с всё ещё напряжённым лицом, стояла, блестя глазами, и, как завороженная, смотрела на подрагивающие губы Джурчедая.
- Готова исполнить любую волю твою, повелитель! - наконец произнесла она охрипшим голосом.
Все ждали, что скажет ханша ещё, но Абике не проронила больше ни слова.
И снова раздался голос Чингисхана.
- Я дарю тебе свою Абике! - повторил он - Четырьмя тысячами своих урутов ты будешь сам ведать, не так ли?
Нойон с готовностью подтвердил, при этом прекрасно понимая, что последняя фраза означает отлучение его от занимаемого поста и удаление с племенем своим в места постоянных кочевий. Но сейчас не только этим были заняты его мысли. Он понятия не имел, как теперь обращаться с ханским подарком: жена, хотя и бывшая, всё же никогда не станет чужой, да ещё носящая в чреве плоть от плоти твоей. Не только ему, но и всем присутствующим было ясно, кто теперь станет истинным хозяином в его кочевьях.
Не прошло и часа, как Абике, потребовав собрать перед своей юртой снятую с дежурства сотню урутов, наконец вышла к новоявленному мужу. Сам Чингисхан, не находя возможным более оставаться с той, что по праву теперь не его, ускакал с прибывшими родичами на охоту, зато рядом застыла сотня верных воинов отца. В стороне, внимательно наблюдая за происходящим, ожидали готовые к выдвижению араты, домашние слуги и прочий люд, оставшийся от кереитского Улуса. Абике бросила мимолётный взгляд на переминающегося с ноги на ногу Джурчедая, но подходить к нему не стала. Она остановилась, выжидая, и вскоре все поняли причину заминки. Сотник кереит, скорым шагом приблизившись к командиру урутского отряда, прокричал, ярясь:
- Отчего не приветствуете свою госпожу, скоты?!
И в самом деле, никто из встречающей её урутской сотни не склонил головы и не приложил руку к груди, выражая почтение, что, впрочем, и не принято было в строю. Да вот только воины эти, хотя и выведенные к юрте для встречи бывшей ханши, даже не потрудились выстроиться в ряды и стояли вразброд, представляя из себя обычную толпу. В их понимании Абике теперь стала не представительницей золотого рода, а всего лишь одной из жён их нойона, к тому же вышедшей из народа, которым они с недавних пор во множестве владели, обратив в рабов и рабынь. Кереит и не думал дожидаться, когда командир урутов созреет для ответа. От тычка в лицо тот пошатнулся, но сумел бы удержаться на ногах, если бы за первым ударом не последовал второй. Урут опрокинулся на спину, но кереит и не собирался останавливаться на этом. Удары ногами по большей части приходились по доспехам, но пара-тройка пришлись в незащищённые места, и были весьма чувствительными. Рука избиваемого потянулась к рукояти меча, но тут он успел перехватить взгляд нависшего перед ним кереитского сотника. Тот только и ждал, когда его противник потянет меч из ножен. Другие багатуры Абике тоже не остались на месте. Все они уже подскочили к своим врагам с выхваченным оружием, только и выжидая, когда те дадут повод к его применению. Никто из урутов не решился обнажить клинки, но несколько воинов из тех, что стояли ближе к избиваемому командиру, всё же бросились ему на помощь. Не прошло и минуты, как они валялись рядом, тщетно стараясь закрыться от пинков.
- Дело идёт к крови... - негромко произнёс подошедший к Абике Алчик-баурчи - Негоже проливать её в ставке Чингисхана, вынуждая его назначать суд!
Конечно, опытный баурчи был прав. Одно дело - резать урутов в их же орде, представляя месть как внутриусобный, семейный конфликт, и совсем другое - здесь. Но Абике, словно не слыша советника, молча продолжала наслаждаться развернувшимся перед её глазами зрелищем. Всего пару минут. Потом, всё же пересилив себя, она звонко выкрикнула!
- Достаточно!
Услышав команду, кереиты мгновенно прекратили поучать свои жертвы, и неохотно заняли свои места в строю. Но бывшая ханша и не думала останавливаться в глумлении над врагами. Она повернулась к растерянному нойону и, выражая изумление в лице и голосе, спросила:
- А что же ты, мой храбрый муж? Неужто оставишь безнаказанной дерзость своих нукеров?
Услышав вопрос, Джурчедай пуще прежнего помрачнел. Урут воочию представил гнев Чингисхана, когда донесут ему, что он, его опальный нойон, намеренно оскорбил его бывшую жену, не успев даже покинуть Ставку. К какой каре прибегнет Властитель, имея такой повод? И тогда Джурчедай, красный лицом от досады, принялся срывать злость. Сцепив зубы, он хлестал своих нукеров тяжёлой камчой, и с каждым ударом всё улетучивалась преданность их, уступая место скрытому гневу.
Совсем немного времени минуло, и погублен был урутский нойон, а через несколько лет исчез и народ его, уступив место тем, кого с таким рвением пытались покорить и извести. А сын Абике, повзрослев, стал баурчи при Великом хане, и потомки его, пользуясь уважением и благосклонностью чингизидов, роднились с ними и занимали высокие посты.
А пока, поднимая пыль, орда Абике направлялась во вражеский Улус, сам Чингисхан скакал в сопровождении своих родичей, нукеров и слуг по широкой степи. Под копытами коней шелестела пожухлая трава, а впереди, гонимые лавой, неслись наперерез сайгаки. С каждой минутой охотники сближались со своими целями, но сейчас Тэмуджину было не до дичи. Видя, что скачущий рядом дядя изготовился к стрельбе, он через плечо кивнул следующему поодаль Джебе. И вот, когда Даритай уже готов был выпустить стрелу, другая, сбив с головы малахай, просвистела, едва не вонзившись в голову. Нойон тут же натянул поводья и, осадив коня, готов был уже обрушиться на Джебе, когда Тэмуджин, затаив усмешку в уголках губ, произнёс с укором, обращаясь к своему бывшему нукеру:
- Что же ты, один из лучших полководцев моих и стрелков, с такого расстояния не поразил цель? В следующий раз, когда придётся стрелять, не промахнись!
И догадливый старик понял всё. В стороне притих Хучар, а Джебе, не промолвив и слова в своё оправдание, лишь нагло скалился, не сводя надменного взгляда. Конечно, можно было бы представить его выстрел как промах, тем более, что Даритай оказался в створе между ним и сайгаком, но и последнему глупцу было бы понятно, что этот стрелок не может ошибиться. Вдали, уже где-то на краю степи, мелькали подпрыгивающие на скаку сайгаки. Облавная сотня прекратила гон и ожидала, успев выстроиться в походном порядке. И Чингисхан, не тратя лишних слов, бросил:
- Охота закончена. Возвращаемся!