Часть 2. Время мечей
Глава 1
Сладость мести
Наконец настал этот день, о котором он, Тэмуджин, уже провозглашённый ханом, так долго мечтал! Встретиться в бою с ненавистными тайджиутами, и поквитаться с ними за ту боль и унижения, что испытал он в детстве. И конечно, воздать должное Таргутаю и прихвостню его! И вот теперь, после битвы при Койтене, когда разбежались племена, вставшие под бунчук анды его Джамухи, он наконец приблизился к мечте. Потерпев разгром от туменов Тэмуджина и союзных ему кереитов, Найманский Буюрук-хан покинул Джамуху и направился по Южному Алтаю к Улух-Таху. Хуту, сын меркитского Тохтоа-беки, двинулся к Селенге, а ойратский Худуху-беки поспешил к лесам в направлении Шисгиса. Тайджиудский Аучу-багатур, командующий войском Таргутая, пошёл вниз по реке Онон. А Джамуха стал отступать вниз по течению Аргуна. При таком разброде Тогрул-хан кереитский, названный отец его, обратился к преследованию Джамухи, а Тэмуджин — тайджиутов. Поняв, что с кочевьями далеко не уйти, Аучу-багатур выстроил своих воинов в ожидании преследователей. И Тэмуджин, переправившись на другой берег Онона, вступил в бой. Его воины — выделившиеся из разных племён багатуры, только что одержали победу над теми, в составе которых сражались и тайджиуты Таргутая. И теперь они во весь опор скакали по пожухлой осенней траве, совсем не рассчитывая на серьёзный отпор. Но тайджиуты, уступая числом, проявили неожиданное упорство. За ними замерли, наблюдая, их семьи, и отвага придала сил. Выпустив тучи стрел, отряды на полном скаку сшиблись, и вся степь наполнилась лязгом железа и стонами раненых. Рубились молча — берегли силы. Сотни и тысячи сходились в яростной атаке, ломали порядки, смешиваясь с врагом, но снова перестраивались в ходе боя и начинали лить кровь заново. Свою и чужую.
Теперь, через четверть века, всё изменилось. За ним люди разных племён и родов, самые сильные и мужественные. И он давно уже не тот мальчик, что томился в плену, выживая. Сейчас, впереди своих командиров и гонцов, на рыжем, с белыми подпалинами коне, восседал хан. Ему не исполнилось ещё и сорока, и сейчас, будучи в самом расцвете сил, он принялся за передел Степи. Высокий и стройный, с блеском зелёных глаз и густой рыжей бородой, он ничем не отличался от многих степняков, и уж точно от представителей рода борджигин. Кроме одного. Помимо других нойонов и ханов, Тэмуджин оставлял надежду. Надежду простому люду. Любой харачу с крепкими руками, ясным умом и верным сердцем мог рассчитывать на расположение хана. И уже много десятников, сотников и тысячников в войске его, не имеющих знатности и богатства.
Хан обозревал сражение с пологой возвышенности, но с неё виделось мало. Где-то там вдалеке, за спинами тайджиутов, на такой же возвышенности заметны были какие то люди, но кто именно — рассмотреть он не мог. Все видели, что Аучу-багатур сам повёл один из отрядов, скача в первых рядах его. Значит, там, за спинами воинов, остались нойоны, сыновья Таргутая. «Быть может, и сам отец их, решив показаться перед народом своим, восседает на коне среди них?» - подумалось ему, и одна мысль эта заставила сердце биться чаще. «Что делаю я здесь, уподобляясь этим трусам? - продолжал думать он с досадой — Огреть камчой коня, и броситься впереди резервных тысяч, мечом прокладывая дорогу к той высоте!» И он уже поднял руку, решившись, когда на запыхавшемся коне подскакал гонец от правого крыла.
- Теснят тайджиуты! - прокричал он, едва не вздыбив коня — Ввели свежие силы, и скоро охватят нас, круша со спины!
Тэмуджин обернулся, и к нему поспешил подъехать командир четырёх тысяч, оставленных в резерве.
- Один минган к правому крылу! - приказал хан, и туменбаши поскакал, торопясь выполнить команду.
Он снова всмотрелся в поле сражения, стараясь различить свои и чужие бунчуки. Тысячи с обеих сторон яро сражались и, не выходя из боя, перестраивались, нанося новые удары. На всех участках битва кипела с переменным успехом, но успех этот был столь незначителен, что не было смысла вводить свежие силы или снимать те, что уже были задействованы в бою. Но обстановка могла измениться в любую минуту, и приходилось ждать, наблюдая. «Что выгадаю я, бросившись в самую гущу схватки! - подумал Тэмуджин — Сражаясь воином, как смогу руководить минганами и туменами, не зная, что творится вокруг!» И, устыдившись своему порыву, хан остался на месте.
Начавшаяся в полдень, битва не стихала до самого вечера. И, когда уже стали сгущаться сумерки, в правом крыле наметился перелом. Его минганы стали ломить, теснить тайджиутов, и пришло время поддержать их.
- Весь кешик в бой! - приказал он — Охватив справа, сомнём их, и прорвёмся к вражеской ставке!
Он мгновение раздумывал ещё, и взмахом руки остановил готового сорваться с места туменбаши.
- Сам поведу его! - добавил хан, тронув рукоятью камчи застоявшегося коня.
Три мингана, выстроившись и ощетинившись копьями, неслись во весь опор, и на самом правом фланге, задавая направление им, скакал Тэмуджин. Позади старался не отстать воин с ханским бунчуком, и девять волчьих хвостов реяли на ветру, указывая всем место правителя. Вольный ветер освежал разгорячённое лицо, а у самой руки, слева, раздувал ноздри гнедой командира тумена. Тот старался не отставать, но и вырываться вперёд, опережая хана, тоже не желал. А дальше, за ним, сотрясая степь, словно единый организм, скакала коробка одного из минганов. Круп в круп и стремя в стремя, она почти не оставляла шансов тем, кому предстояло встать на пути её. Где-то на пути замаячили редкие разъезды тайджиутов, но на них теперь никто не обращал внимания. Впереди всё ближе увязнувшие в бою тысячи врага, и вот уже тылы их всё больше развёрнуты перед теми, кто мчится, неся смерть на копьях. Сердце бешено заколотилось, и мало места ему в укрытой доспехом груди. Ещё миг, и вот она, полная неведомого, сшибка, и прольётся кровь, своя или чужая, и Вечному Небу решать, кому сейчас пасть под копыта коней!
И вдруг с визгом, откуда-то с синей выси, ударила стрела. Она нашла место, открывшееся под вздымающейся на скаку бармицей, и царапнула, порвав сосуд. Густо хлынула кровь, и Тэмуджин схватился за рану, едва удерживаясь в седле. Туменбаши сразу заметил перемену в нём. Перехватив повод, он остановил коней. Тут же их окружили другие, и хана уложили на траву.
А минганы продолжили атаку. Всё та же ярость владела сердцами воинов, та же отвага. Но многие видели, что случилось с предводителем их, и по стройным рядам пронеслось:
- Хан ранен!
И нет уже той твёрдости духа, нет уверенности в том, что поддержат их, вовремя окажут помощь или выведут из боя, когда потребуется. Минганы сшиблись с врагом и потеснили, но не с тем результатом, которого ждал от них Тэмуджин. Сражение продолжилось, и вскоре попятившиеся тайджиуты снова обрели инициативу. Перебросив отряды из центра, они закрепились, не давая кешиктенам развить успех, и покачнувшаяся было чаша весов так и осталась на месте. Наступила ночь, и сражение переросло в отдельные бои, но через какое-то время прекратились и они. Заночевали на месте боя.
Тэмуджина перенесли ближе к ставке, но не так уж далеко от места ранения. Несмотря на предпринятые усилия, кровь невозможно было остановить, и его трясла лихорадка. С заходом солнца пришлось расположиться на ночлег прямо на месте боя, на виду у врагов. Один из нукеров, Джелмэ, всё время высасывал запекавшуюся кровь. С окровавленным ртом он сидел у раненого, никому не давая сменить его. Как правило, все стрелы, применяемые в степных войнах, были начинены ядом, и никто не думал, что доставшаяся их хану была исключением. Набрав полный рот крови, нукер то глотал её, то отплёвывал. Уже заполночь Тэмуджин пришёл в себя и произнёс едва слышно:
- Пить хочу, совсем пересохла кровь.
Всем было понятно, что для борьбы с ядом требуется кумыс, которого не было ни у кого. И Джелмэ решился. Не медля, он сбросил с себя всё: и шапку, и сапоги, и верхнюю одежду. Оставшись в одном исподнем белье, храбрец почти голый пустился бегом в неприятельский стан. До него было рукой подать, и не успел он замёрзнуть, как оказался уже в лагере тайджиутов. Весь улус расположился тут-же, в лагере своих воинов, и здесь царила неразбериха. На раздетого чужака никто не обратил внимания, и Джелме принялся обшаривать телеги, второпях выставленные вокруг расставленных юрт. Не найдя кумыса, он снял, однако, с одной из телег огромный рог кислого молока. Только тогда, отягощённый ношей, он бросился обратно. Само Небо хранило его. Никто не заметил его: ни чужие, ни свои. Иначе лежать бы ему в степи, густо утыканному стрелами в сырой траве, рядом с теми, кто ещё утром был полон жизни. В новой Ставке Тэмуджина ничего не изменилось. Никто не заметил ни того, как Джелмэ уходил, ни того, как он вернулся. Запыхавшись, он появился в юрте с рогом молока в руках, но тут-же покинул её снова. Правда, ненадолго. Вскоре он появился уже с водой и, разбавив доставленное им молоко, дал испить его хану. Тот, трижды переводя дух, отпил и, отстранив чашу, сказал:
- Прозрело моё внутреннее око!
Между тем уже рассвело, и стала видна грязная мокрота, получившаяся от того, что Джелмэ во все стороны отхаркивал высосанную кровь. Тэмуджин от рождения был чистоплотен, несмотря на выпавшие на его долю испытания. И теперь, глядя на лужи мокроты вокруг себя, он не удержался от упрёка:
- Что это такое? Разве нельзя было ходить плевать подальше? - произнёс хан с явным негодованием.
Тогда ответил верный нукер:
- Тебя сильно знобило, и я боялся отходить далеко. Опасался, как бы тебе не стало хуже. Второпях всяко приходилось: глотать — так сглотнёшь, плевать — так сплюнешь. От волнения изрядно попало мне в брюхо.
- А зачем это ты голый побежал к неприятелю, - продолжил расспросы хан - в то время, когда я лежал в таком состоянии? Будучи схвачен, разве не выдал бы ты, что я в таком бедственном положении!
Ни один мускул не дрогнул у Джелмэ при этом упрёке. Словно не замечая его, он произнёс:
- Вот что я придумал, голый убегая к неприятелю. Если меня поймают, то я им скажу: «Я задумал бежать к вам. Но наши догадались, схватили и собирались убить. Они раздели меня и уже стали было стягивать последние штаны, как мне удалось бежать к вам». Так я сказал бы им. Уверен, что они поверили бы мне, дали бы одежду и приняли к себе. Но разве я не вернулся бы к тебе на первой попавшейся верховой лошади? «Только так я смогу утолить жажду моего хана!» - подумал я. Подумал и в мгновение ока решился.
Тогда сказал ему Тэмуджин:
- Что скажу я теперь. Некогда, когда нагрянувшие меркиты трижды облагали Бурхан, ты в первый раз спас мою жизнь. Теперь снова ты спас мою жизнь, высасывая засыхавшую кровь. И снова, когда томили меня озноб и жажда, ты, пренебрегая опасностью для жизни своей, проник в неприятельский стан и, утолив мою жажду, вернул меня к жизни. Пусть же пребудут в душе моей три эти твои заслуги!
Передохнув, хан ещё отпил кислого молока, и почувствовал себя гораздо лучше. Проснулся голод, и принесли поесть. Между тем уже достаточно рассвело и обнаружилось, что тайджиутское войско разбежалось за ночь. Остался только народ их, что не тронулся ещё с места.
- Верно, не могут поспеть они за войском, бежавшим налегке! - предположил один из командиров тысяч Субэдэй, усмехаясь.
Этот мужчина, будучи на два года моложе самого Тэмуджина, многое преуспел. Сын урянхайского нойона, он начал с десятника, и теперь, уже тысячником, благодаря своему таланту снискал славу незаурядного воителя. После упорного сражения, в котором тайджиуты показали свою доблесть днём, странно было наблюдать их ночную трусость. Воины вдруг поддались панике и, спасая жизни, бросили свои семьи, оставив их на произвол врага. Рядом, слушая Субэдэя, хмыкнул один из туменбаши, и Тэмуджин приказал ему:
- Бери свой тумен и в погоню! Предай смерти всех воинов, что не успеют сдаться тебе! Мирных же, успевших откочевать, верни.
- Что делать с нойонами? - уточнил тот, бросив пытливый взгляд.
- Мои нойоны все со мной! - ответствовал хан — Другие мне не нужны!
Туменбаши склонил голову, приложив руку к груди, и поспешил выполнять приказ. А Тэмуджин поднялся на ноги, подошёл к отдёрнутому пологу и остановился, вдыхая полной грудью осенний воздух. Рана затянулась и больше не беспокоила. Сохранилось ещё онемение в шее, но озноб и головокружение миновали.
- На коне быстрее придёшь в себя! - сказал Субэдэй, подойдя.
И хан последовал его совету. Не медля оседлали его саврасого, и через считанные минуты Тэмуджин уже был в лагере поверженного врага. В нём сейчас творилось то, что всегда сопутствует победе. Победители грабили побеждённых и обагряли клинки кровью тех, кто попался под горячую руку.
- Сюда, Тэмуджин! - вдруг услышал он и увидел женщину в красном халате, стоявшую на возвышении позади длинного ряда возов.
Она продолжала вопить громким голосом, произнося его имя, и хан послал узнать, кто она. Вскоре слуга вернулся и передал слова её:
- Я дочь Сорган-Шира – Хадаан. Ратники схватили моего мужа и хотят убить. В такой опасности я громко звала Темуджина, чтобы у он спас моего мужа.
Узнав имя женщины, хан немедля поскакал к ней, но не успел. Муж её был мёртв, и ничем уже не мог он помочь ему. Спешившись, Тэмуджин обнял Хадаан и не скоро выпустил её из своих объятий. Сейчас в его руках была та, что кормила и заботилась о нём в те полные страданий и ужаса дни, когда был он во власти Таргутая. Когда лежал ни жив ни мёртв на дне телеги под шерстью, не смея покинуть укрытие своё… Нахлынули воспоминания, и к горлу подкатил ком. Он отстранился и взглянул в осунувшееся лицо женщины, рано постаревшей от изнурительного труда.
- Оставайся со мной, Хадаан! - предложил он — За доброе сердце твоё станешь женой моей. И никогда больше не коснётся тебя обида и печаль!
Недолго размышляла женщина. Подняв полные печали карие глаза свои, она произнесла:
- Нет места простой женщине рядом с дочерьми нойонов и ханов. Отпусти к отцу моему, и решит он сам, кому быть мне мужем взамен убитого.
И она ушла. А на следующее утро Тэмуджин, окрепнув, вышел к собранным его воинами тайджиутам. Вчерашними стараниями народа в куренях значительно поубавилось, как и мужчин, способных держать оружие. Теперь вчерашние враги стояли перед ним, готовые услышать приговор. Таргутая, братьев и сыновей его так и не отыскали. Скрылись в священных лесах, надеясь переждать грозу. Многих, очень многих перебили его верные багатуры, вот только не тех, чьи головы он рассчитывал увидеть сейчас. Хан вгляделся в понурые лица тайджиутов, задерживаясь на тех, кто постарше. Но никого не вспомнил он. Ни тех, кто терзал словами и действием, ни тех, кто помогал ему в том далёком таргутаевском плену. И тут вперёд выступил человек. Что-то доброе, приятное сердцу проскользнуло в чертах его, и Тэмуджин воскликнул, наполнившись радостью:
- Сорган-Шира!
Сулдусец, довольный тем, что узнан, расплылся в улыбке.
- Да, это я, Тэмуджин! А вот и сыновья мои, Чилуан с Чимбаем. Помнишь их?
С этими словами он обернулся и вытянул из толпы двоих молодцов, в которых Тэмуджин с трудом распознал тех мальчиков, что когда-то заботились о нём. Теперь они вымахали в крепких воинов, и мало сомнений было в том, что и они сражались вчера на стороне Таргутая. От этих мыслей лицо хана помрачнело.
- Вы, те, кто сбросил наземь колоду с шеи моей, отчего не пришли ко мне раньше? То, что совершено вами, свойственно отцам и детям. Так почему медлили, так поздно явились?
На это отвечал ему Сорган-Шира:
- Уж давно я втайне был предан тебе. Но как мне было спешить? Поторопись я перейти к тебе раньше, тайджиутские нойоны непременно прахом пустили бы по ветру всё, что осталось после меня: и семью и скот, и имущество моё. Вот почему я не мог торопиться. А теперь-то я поторопился наверстать упущенное, и сейчас спешу воссоединиться со своим ханом!
- Хорошо! - одобрил его речь правитель и, остановив взгляд на сыновьях его, продолжил — Негоже таким багатурам стоять здесь без дела. Где-то рядом, в соседних лесах, прячет своё жирное тело глупый Таргутай. Разыщите и привезите мне его голову!
И, уже обернувшись к одному из своих командиров, бросил:
- Дать им оружие и коней!
Он проводил взглядом сыновей сулдусца, бросившихся выполнять приказ, и с сожалением подумал о том, что не может поскакать с ними. Но какая скачка, когда сам едва держишься в седле? И не много ли чести будет подлому Таргутаю, когда голову ему снимет лично хан? Нет уж, пусть недавние слуги его, те, что с детства пахтали для него кумыс, лишат его никчёмной жизни! Да и кому, как не им, сподручнее будет найти сбежавшего в леса своего нойона!
С этими мыслями он перевёл взгляд на притихшую толпу тайджиутов и, вспомнив о ране, спросил:
- Кто прострелил шейный позвонок моему беломордому саврасому коню?
Вперёд выступил воин именем Джиргоадай, и смело глядя в глаза, признался:
- Это я стрелял с горы! Если повелишь казнить меня, тo останется от меня только мокрое место в ладонь. Если решишь оставить жизнь, то послужу тебе.
После слов его установилась гробовая тишина, но вскоре прозвучал властный голос повелителя:
- Подлинный враг всегда таит своё душегубство и свою враждебность. Он придерживает свой язык. Что же сказать об этом человеке? Он не только не запирается в душегубстве и вражде своей, но ещё и сам себя выдаёт с головой. Он достоин быть товарищем. Прозывался он Джиргоадай, а мы прозовём его Джебе! Так будь же при мне!
Прошло совсем немного времени, и сыновья Сорган-Шира выполнили приказ. Но прежде на Таргутая вышли другие его слуги — старик Ширгуэту-Эбуген и двое сыновей его. Застав Таргутая у самой опушки леса пешим, они быстро нагнали его на конях. Тот, в последнее десятилетие располнев до предела, не мог уже взобраться на лошадь, да и мало какой конь способен был выдержать его. Нойона поймали и посадили в телегу. Но когда они, повернув, отъехали уже на порядочное расстояние от леса, то вслед им бросились в погоню сыновья и младшие братья пленника. Они, поспешив в лес на конях, поздно увидели, что родич их в беде. Но всё же вернулись, горя желанием настигнуть похитителей и отбить их добычу. Видя, что преследователи гораздо многочисленнее их самих, Ширгуэту отослал сыновей. И как только Таргутай понял, что в телеге он остался лишь со стариком, то попытался бежать. Но попытка эта из-за тучности его не увенчалась успехом. Растянувшись на дне повозки, нойон не успел подняться. Ширгуету-эбуген вскочил на него сзади и, оседлав, выхватил нож, сказав пленнику:
- Твои сыновья и братья собираются отбить тебя. Мне все равно пропадать. Не убью тебя из страха поднять руку на своего природного нойона, так меня убьют все же за поднятие руки на тебя. А убью – так мне тоже смерть. А раз все равно умирать, так умру-ка лучше на подушке!
И вот, продолжая восседать на толстом нойоне, старик приставил нож к его горлу, собравшись уже полоснуть. И тогда что есть силы закричал Таргутай подскакавшим сыновьям и братьям:
- Ширгуету зарежет меня! Для чего вы собираетесь отбивать мое мертвое, бездыханное тело? Сейчас же поворачивайте назад! Ведь Тэмуджин не может, не должен меня убить!
Он перевёл дух и продолжил плаксиво, сам уже веря в то, что кричит:
- Когда он был малышом, я привозил его к себе, зная, что он остался сиротой, без отца, и учил-наставлял его, наподобие того, как обучают породистых жеребят. Убьет ли он меня? Нет, он не может, не должен убить меня: говорят, ныне он входит в разум и мысль его проясняется! Нет, Темучжин не погубит меня. Поворачивайте же детки и братцы, поворачивайте сейчас же назад, а то не убил бы меня Ширгуету!
Услышав его, натянули поводья родичи и стали совещаться.
- Ведь мы затем и поехали, что бы спасти жизнь отцу. - сказал старший сын - Если же Ширгуету лишит его жизни, то к чему нам одно лишь его бездыханное тело? Не лучше ли поскорее повернуть назад, пока его еще не убили?
На том и порешили. Развернув коней, преследователи поскакали прочь, и к телеге снова вернулись сыновья Ширгуету. Они ещё долго ехали, прежде чем один из сыновей его не произнёс:
- Зачем мы везём его, отец? Если мы приедем с этим захваченным нами Таргутаем толстым, то Тэмуджин присудит нас к смертной казни. "Они – скажет он – наложили руки на своего природного нойона. Какое может быть доверие, скажет он, какое может быть доверие к слугам тогда? Такими же верными друзьями будут они и нам! Слуг же, нарушивших верность, наложивших руки на своего природного господина, только и следует, что укорачивать на голову!" – скажет он. И вы думаете он не снесет нам головы? Давайте-ка лучше поступим не так. Давайте отпустим отсюда Таргутая, поедем и скажем, что мы пришли с тем, чтобы отдать себя целиком на служение хану. Что мы схватили было Таргутая и везли сюда, но видим, что не в силах погубить своего нойона. И мы отпустили его. Как могли мы предать его на смерть? И вот мы, с полною верой в тебя, хан, пришли отдать свои силы. Вот как давайте мы скажем!
Убеждать долго не пришлось. Поразмыслив, с ним согласились, и вытолкнули обрадованного нойона с телеги. Бедная лошадка, до сих пор надрывавшаяся из последних сил, возрадовалась не меньше. Заржав от счастья, она затрусила вперёд, с каждым шагом своим отдаляя Таргутая от своих похитителей. Но недолго длилось счастье его. Наскочили в степи Чилуан с Чимбаем, и преградили путь.
- Мы за твоей головой! - объявил Чилуан, и Таргутай понял всё.
- Как можете вы поднять руку на природного господина своего! - срывающимся голосом укорил нойон и продолжил, причитая — Не похвалит вас Тэмуджин! Вспомнит, что я пестовал его, обучал, спасал от невзгод! Нет, не решится меня убить мой родич, как не позволит убить и другим…
- Умей достойно принять смерть, нойон! - прервал его Чилуан - Вспомни, что ты сын самого Амбагай-хана! Жил как собака, так хотя бы умри, как воин!
С этими словами он бросил толстяку копьё. Сам же, взяв оружие брата, отъехал, давая коню разгон. В эти минуты вся жизнь пронеслась перед глазами Таргутая. Вспомнились лица сыновей и дочерей его, совсем ещё маленьких, и внуки их, и… И глаза юного пленника с колодкой на шее. И словно передалась ему их твёрдость. Обхватив крепче прохладное древко, он выставил копьё навстречу всаднику. Тот с лёгкостью отбил его, заставив склониться к земле. Чужое древко скользнуло у самой руки, и тут-же пронзила боль в паху. Тяжёлое тело отбросило, и нойон, корчась и визжа, прижал ладонями окровавленное место.
- Кончай с ним! - бросил старший брат Чимбаю, и тот послушно соскочил с коня.
Стоял хмурый осенний день, когда под ноги Тэмуджину бросили две головы.
- Вот, - сказал Чилуан — как ты и приказывал!
- Кто второй? - спросил хан, уже догадываясь, каков будет ответ.
- Его прихвостень. Ты знаешь его! - заверил воин.
Тэмуджин снова бросил взгляд на головы и отвернулся. По свинцовому небу ветер гнал тяжёлые облака и заметно похолодало. Душа пела, полная умиротворения и торжества. В сердце поселилась весна.
Глава 2
Когда рушатся ханства
Быстро мчится время. Несётся, словно скакун, и не натянуть узду в тщетном желании остановить его. Только Степь - необъятная великая Степь, из века в век неизменна в своей красе... И словно нет тех тридцати восьми лет, нет тех набегов, повторного плена у чжурчженей и войн, горестных и победных! Как будто снова ему тринадцать, и он скачет на рыжей кобыле, спеша уйти от возможной погони. Всё также несёт свои воды Онон, и плещется Кимурха, и шумит листвой урочище у Кимурхинского мыса Бедер. А за ними - святая сопка Бурхан-Халдун с чащей Гуледьчу на южном её склоне. Именно там расположилась тогда на стоянку их воссоединённая семья! В объятиях братьев и сестры, в материнской ласке оттаяла душа, и таким счастьем наполнилась жизнь, что померкло всё, что случилось с ним в тайджиутском плену. Зажили раны от канги и камчи, и мальчик превратился в крепкого юношу, такого же рослого, как и отец его, Есугэй-багатур. И вот уже красавица Бортэ озарила светом серых глаз своих юрту, вот уже понесла, готовясь осчастливить первенцем, когда нагрянула новая беда. Тёмным вихрем налетели меркиты, и застали врасплох.
Тэмуджин вздохнул, заново переживая случившееся тогда горе. Нет, они совсем не ждали, что объявятся именно меркиты. По прежнему угрожали киятам родственные им тайджиуты и, завидев множество всадников на другом краю степи, все решили, что скачут они. Спешно собрались и бросились в спасительный лес на сопке Бурхан-Халдун, оставив беременную Борте в повозке со служанкой Хоахчин - женщиной, отправленной вместе с собольей шубой отцом жены - унгиратским нойоном Дэй-Сэченом. Пятый месяц ходила тяжёлой его Борте, и бешеная скачка на коне была равносильна смерти для плода. А потому, рассудив, что не тронут тайджиуты беременную дочь унгиратского вождя, оставили её со служанкой. Тогда усадила она Борте в крытый возок, запряжённый пегим быком, и тронулись они вверх вдоль речушки Тэнгэли-горхи. В предрассветных сумерках наехали на них ратные люди. И тогда умная Хоахчин, заметив, что преследуют их не тайджиуты, успела спрятать Борте под грудой тряпья, и даже сумела убедить меркитов, что она, расторговавшись мясом, едет домой, и не встречала тех, кого ищут. Поверив ей, ускакали враги, и уже спаслась было его Борте, да соскочило с оси колесо телеги, и ушло время. Догнал их второй разъезд, и была Сочихэл среди них. Указала врагам на служанку коварная женщина, и нашли в повозке ту, что так дорога ему!
Когда ушли меркиты, и узнали они о беде, поспешил он к названному отцу своему - кереитскому Тогрул-хану. Тот обещал помощь. Долгих четыре месяца шли переговоры. Тянули время меркиты, зная, что каждый день, проведённый Борте у них, оставляет рану на сердце его. Но недаром носит Тогрул титул Ван-хана кереитов - сильнейших воинов Степи! Настоял он, угрожая войной, и выдали меркиты пленницу. Тогда отправил он, Тэмуджин, верного своего воина за женой своей. И родила ему сына Борте, когда вёз её нукер из ставки Тогрул-хана, и назвал он первенца Джучи, и взял на руки, радуясь ему.
Вернул жену Тэмуджин, да не простил пленение её меркитам. Снова воззвал к названному отцу Тогрул-хану и анде — нойону джаджиратов Джамухе. И пошли в набег, ведя воинов своих, и застали врасплох меркитов...
О многом успел передумать он с того времени, когда потерял Борте, и утвердился в решении, что нельзя ждать, когда нападут враги. Искать и побеждать их, пока не готовы они напасть сами - вот залог спокойствия близких и всего Улуса его! Много сил собрал он с тех пор под своею рукою, и много недругов одолел. Сполна рассчитался за смерть отца своего, и за многие обиды храбрых сынов степей от татар - верных псов чжурчженских. Вырезал он подлое племя, оставив только детей - тех, кто ростом своим не превышал оси колеса. И наступил черёд других, и повергал их ниц, поддерживаемый Тогрул-ханом, но пришло время, и разошлись их пути... Два года идёт война между ним, Тэмуджином, и названным братом его, Джамухой. И вот, склонившись на сторону врага, выступил войной названный отец. Теперь скрестили мечи монголы с прежними союзниками своими - доблестными кереитами, и пуще прежнего льётся кровь сыновей Степи.
Правитель обвёл взглядом цветущую степь и синеющие сопки за ней. Как случилось, что самые близкие люди, те, кто стал для него названным братом и отцом, теперь враги ему? Когда проросли зёрна раздора, когда позабылась дружба их, скреплённая своей и чужой кровью? Тэмуджин вгляделся в даль, туда, где сходится вечно голубое Небо и мать-сыра Земля. Трудно различить то, что недоступно глазу, что вне пределов зоркости его. И не узнать будущего, скрытого за завесой времени. Зато прошлое, словно сорванная на ладони трава, лежит перед взором. Снова теснимый со всех сторон, понял народ, что как в воздухе, нуждается он в сильном хане, способном собрать их воедино, как и было уже при Хабуле и Амбагай ханах. Казалось бы, на роль правителя мог бы претендовать нойон Алтан, сын последнего монгольского хана Хутулы. Кроме него имелось ещё несколько внуков Хабул-хана, и в их числе он, Тэмуджин. Не меньше прав было у его двоюродных братьев - джуркинских нойонов Сача-беки и Тайчу. Наконец, жив ещё был родной дядя Тэмуджина - Даритай-Отчигин и другие родичи, имеющие право на ханский престол не меньшие, чем он сам. Но никто из них не спешил взваливать на себя хлопоты, сопряжённые с ханским титулом. Конечно, каждый втайне мечтал о нём, но не в то время, когда снова нависла над монголами угроза. Мало того, что рода, хотя и близкие по крови, готовы были сцепиться друг с другом в борьбе за пастбища, места для охот и другим, казалось бы незначительным поводам. Снова нависли тогда не повергнутые ещё татары, и найманы то и дело тревожили стычками у границ. И вот именитые нойоны - родичи решили избрать ханом его, Тэмуджина. “Когда Тэмуджин станет ханом, - заявили они - мы, передовым отрядом преследуя врагов, будем доставлять ему прекрасноланитных жён, дворцы-палаты, холопов, прекрасной стати меринов... При облавах на горного зверя будем выделять ему половину брюхо к брюху. Одинокого зверя также будем отдавать сполна. В дни сечь, если нарушим твой устав, отлучай нас от наших кочевий, жён и женщин, чёрные головы наши разбросай по земле. В мирные дни, если нарушим покой твой, отлучай нас от наших холопов, от жён и детей, бросай нас в бесхозной земле!” Произнеся эти клятвы, они подняли его на белой кошме и провозгласили Чингисханом. Но Тэмуджин не питал иллюзий относительно преданности их. Он прекрасно знал, что выбор пал на него, как на человека, которого сложно было признать и за нойона. Ведь, не в пример им, не столько роды собрались под рукой его, сколько скопище людей, отверженных ими. Те, кто не смог найти себе достойного места в мирном укладе, искали счастья в наконечниках копий и меткости стрел своих. Стекались в Улус его и те, кому костью в горле нойонская власть, кому не по душе утвердившиеся порядки и нищета, вызванная ими. Люди длинной воли, искатели перемен шли потоком к нему, но в глазах родовой знати все они были сбродом, пылью, готовой разлететься при первых порывах бури. И эта слабость в глазах родичей его явилась тем решающим доводом, что определил их выбор. Им нужен был лишь предводитель, способный возглавить набеги и взять ответственность за поражения, неминуемые во всякой войне, но никак не хозяин. Жестоко просчитались они. Строя Улус свой, назначил Тэмуджин на высокие посты не родичей, а тех, кто преданностью своей и хваткой выделился в его глазах. Но не забыл он и об именитых дядях и двоюродных братьях своих - отправил в кочевье главного врага - Таргутая, шамана своего. Сказался Тэб-Тэнгри обиженным на него, и нашёл приют. А между тем, будучи глазами и ушами Верховного хана, зорко следил за теми, к кому давно уже не было доверия. И не напрасно.
Не по нраву пришлись успехи Тэмуджина его анде - названному брату Джамухе, нойону рода джадаран. Противясь устоям, утверждаемым Великим ханом, стал он сплачивать вокруг себя родовую знать, приняв титул Гурхана. Обещал он прежнюю свободу нойонам, волю в набегах и управлении улусами своими, а главное - сохранение всех привилегий, что передали им их отцы. Две силы теперь противостояли в монгольской степи, и силы эти, словно грозовые тучи, накапливались, готовые просыпаться кровавым дождём. И однажды случилось. Два года назад силы столкнулись в битве при Койтене. Чингисхану и названному отцу его, Тогрул-хану, противостоял Джамуха, поддержанный шестнадцатью союзниками своими. В тот день Небо ниспослало ураган, и набросились потоки ветра и дождя на войска Гурхана, слепя глаза и опрокидывая вспять. А за ними грозной бурей набросились кереиты и воины тэмуджиновы, разметали в пух и прах, и первым, бежавшим от них был Джамуха. Гурхан спасся, разграбив по пути его же возводивший в ханы народ, а он, Чингисхан, развивая успех, разгромил враждебных ему тайджиутов у реки Онон. А потом, не давая отдыха ни себе, ни воинам своим, нанёс поражение татарам. Тот год выдался успешным. Тогрул ходил на меркитов и разбил их в сражении. Много полона и всякого добра, множества скота захватил он, но не стал делится ими с названным сыном, как того требует обычай в Степи. Ничего не сказал ему Тэмуджин, ни слова упрёка не услышал тогда Тогрул. Соединив силы, они атаковали Буюрук-хана найманского, союзника Джамухи. Но тот, не приняв боя, бежал к низовью реки Урунгу, где был настигнут и принял смерть.
И когда уже возвращались союзники к юртам своим, преградил путь им в урочище Байдарах-бельчир полководец другого найманского хана, именем Коксэу-сабрах. Встали войска друг перед другом, изготовились к бою, да опустилась ночь, и не стали обагрять кровью клинки, решив дождаться утра. Однако вероломный Джамуха спутал все планы. Проникнув в стан кереитов, ложью окутал Тогрула, убедил его в том, что уж обменивается Тэмуджин послами с найманами, готов уже предать названного отца своего. Послушал его кереитский хан, и в ту же ночь увёл воинов своих. Когда же увидел он, Тэмуджин, одиночество своё, то тоже поспешил отвести тысячи свои. Но просчитался Джамуха, решив, что бросятся найманы на оставленного своим союзником Чингисхана. Видя в кереитах первейшую угрозу себе и надеясь на большую добычу, чем от монгол, напали на кочевья их. Много людей и скота угнали, и сам Тогрул-хан едва спасся с остатками воинства своего. Тогда он, Тэмуджин, второй раз позабыл обиду. Выслал помощь названному отцу, и отбросили найман, отбив полон и всё захваченное. И тогда за спасение народа кереитского завещал Тогрул-хан Улус свой названному сыну своему.
Казалось бы, ничто не должно больше мешать союзу их, но воспротивился возгордившийся сын Тогрула — Нилха-Сангум, и поддержал глупость его Джамуха. Вдвоём убедили правителя кереитов на подлость: обманом заманить его, Тэмуджина, в ставку к себе и погубить. Да проговорился один из нойонов кереитских в присутствии слуг, и донеслась весть о предательстве их. И ушёл он, успев проделать уже полпути к лагерю названного отца своего. И вот теперь, у самой стены, ограждающей Степь от Цзинь, встали друг перед другом два войска, давно привыкшие бок о бок сражаться с общим врагом.
Тэмуджин окинул взором стройные ряды своих багатуров. Весеннее солнце золотило лёгкие облака и играло на шлемах, и не хотелось думать о том, что через короткое время всё пространство между недавними союзниками, пока пустующее, окажется усыпанным окровавленными телами и трупами коней. Переменчивый в своих предпочтениях Джамуха сообщил накануне о расстановке кереитских сил, и высланные на Мау-Ундурские высоты наблюдатели подтвердили его слова. Тогрул хан изготовился к сражению, разделив своё войско на пять крупных отрядов. Широко растянулись они по степи, и стал понятен замысел его названного отца. Двумя отрядами обхватив с обеих сторон, сжать полукольцом, и нанести решительный удар с центра. Немного воинов теперь у Тогрул-хана, но и у него, Тэмуджина, ещё меньше. Уже после разгрома татар, убоявшись нарастающей мощи родственника своего, покинули его Улус Даритай-отчигин, Алтан и Хучар. Ушли к кереитам, уведя своих воинов, тем ослабив монголов на треть. И даже Хасар, брат его, предпочёл ставку Тогрул-хана. И теперь едва наберётся под рукой его десять тысяч против двенадцати вражеских. Остаётся одно. Не дожидаясь, когда закончат охват крылья кереитские, собрав все силы воедино, ударить в центр, туда, где будет тогда меньше воинов противостоять им. А там, пусть и в короткий миг, уже монголы будут в преимуществе, и успеют воспользоваться выгодой своей. Чингисхан долго продумывал план предстоящей битвы, и теперь войско его выстроилось двумя неравными частями, образовав разные по толщине линии. В первой — уруты и мангуты под командованием Чжурчедэя и Хуилдар-сечена. Выстроившись, атакуют они врагов, и не сразу заметят кереиты, что всё войско монгольское следует за теми двумя отрядами. Первый удар всегда важен, и многое зависит теперь от них.
Тэмуджин ждал, не спеша отдавать приказ на атаку. Нельзя ни опоздать, ни поспешить сейчас. Но не успели ещё наблюдатели доложить, что выдвинулись крылья кереитские для охвата, как увидели перед собой уруты с мангутами вражеский отряд. Тысяча джиркинцев, выставив копья, стройными рядами неслась на них, и с каждым мигом всё различимее становились морды коней их. И тогда Хуилдар, не дождавшись команды, бросил мангутов во встречный бой. Он сам повёл их, поскакав во главе, и примеру его последовал Джурчедэй. Всадники сшиблись, но дрогнули джиркинцы, поворотили коней вспять. Пустились вслед монголы, и уже почти дотянулись до спин, да вышли наперерез им тумен-тубегены кереитские с храбрым Ачих-Шируном во главе их.
- Заманили! - в сердцах бросил тысячник Ная, ожидая рядом.
Он, один из немногих тайджиутов, оставшихся с Тэмуджином, назначен был командиром резерва и теперь ёрзал в седле, всей душой стремясь в бой.
Теперь итак уже всем стало понятно, что лёгкая победа мангутов и урутов ничего более, как результат воплощённого кереитами плана. Ложным бегством выманить часть монгольских сил под фланговый удар и, покончив с ними, разделаться с остальными, взяв в кольцо. Над третью войска нависла угроза, способная повлечь поражение и всех остальных сил. Заметив опасность, в растерянности натянули поводья монголы, и всего лишь мгновения остались до кровавой развязки, когда навстречу атакующим тумен-тубегенам вырвался Хуилдар. Давая возможность Джурчедэю перестроить урутов, он с мангутами, всё ещё скакавшими в беспорядке,ринулся на врагов, принимая первый удар. В короткой схватке половина их полегла в буйную травами весеннюю степь, и сам Хуилдар не миновал стали. Сразился с ним доблестный Ачих-Ширун, и вышиб копьём из седла. Но успели перестроиться уруты и ударили на врагов с яростью, и отбросили прочь. И вот уже, усиливая их, вступают в бой другие отряды, и громят свежими силами опоздавших с повторной атакой джуркинцев. И не помогли им подоспевшие олан-дунхаиты, возвращённые с охватываемых флангов, и даже отборные тургауды, введённые в бой Тогрулом, не спасли уже положения их. И тогда взъярённый Нилха-Сангум, не дожидаясь приказа отца, повёл в самую гущу сражения последние силы кереитов — Великий Средний полк. Сами кереиты составляли костяк его, и мало кто мог выстоять перед напором их.
- Снова качнулись весы! - промолвил Чингисхан, обернувшись к Нае — Пришло и твоё время.
И верный Ная, пришпорив коня, повёл свою тысячу в бой. Завязалась сеча, и уже ничего не могли предпринять полководцы. Все резервы введены были в дело, да и сами тысячи и сотни перемешались с врагами так, что невозможно уже было управлять ими. Обе стороны рубились с ожесточением, и не раз казалось уже, что та или иная из них близки к победе. И вот, когда уже стали ломить кереиты, превозмогая монгол, упал к копытам коня своего Нилха-Сангум, раненый стрелой в щёку, и, видя это, замялись кереиты, ослабили натиск свой. Монголы же, видя павшего наследника кереитского, окрепли духом. И опять продолжилась битва, и никто не мог превозмочь в ней. Сгустились сумерки, и перестала сталь обагряться кровью. Остатки войск отошли, вернулись на рубежи, с которых и начали сражение.
Этой ночью монголы подсчитали свои потери. Каждый третий остался лежать в степи, и столько же было с тяжёлыми ранами. Многих багатуров лишился Тэмуджин. Даже сын его Угэдэй, сражаясь в самой гуще боя со своей тысячью, получил ранение. Отравленная стрела прорезала шею, но не успел ещё яд разлиться по жилам. Высосал из раны кровь нукер, и спас ему жизнь. Вот также, два года назад, при битве с тайджиутами в урочище Койтен, он сам был ранен в шею стрелой. И также верный нукер его, Чжэлмэ, стараясь всю ночь, высасывал запёкшуюся кровь. А потом, рискуя жизнью, выкрал у врагов рог кислого молока и, разбавив водой, напоил им страдающего жаждой раненого, тем самым вернув ему, Тэмуджину, жизнь.
И, оценив оскудевшие силы свои, отдал приказ Чингисхан:
- Идём в местность Далан-Немургес с тем, чтобы двинувшись по Халхин-Голу, достичь кочевий унгиратов, родичей жены моей. Не оставят они в беде, дадут отдохнуть, излечиться от ран и пополнить силы.
И они ушли, разделившись надвое. Шли долго, промышляя облавной охотой на дичь, и наконец достигли озера Буйыр-Нуур, что у берегов реки Тунге. Многие, ослабев духом, бежали, и многие скончались от ран. Храбрец Хуилдар, что пошёл было на поправку, не стерпел, не стал ждать полного выздоровления. Сел на коня и стал охотиться облавой, да от долгой скачки открылась рана, и истёк он кровью. Загоревал Тэмуджин, лишившись верного Хуилдара, и предал погребению в скалах у реки Халха. Но скоро новые заботы притушили горе его. Как он и ожидал, радушно приняли его унгираты, родственники Борте. Но, встав среди них лагерем, залечив раны и откормив коней, и сам Тэмуджин, и все воины его понимали, что совсем не избежали они опасности. К тому времени их осталось всего две тысячи и шесть сотен перед лицом не разбившего их, но и не побеждённого врага. Тогда отправил он двух послов сказать то, что предназначено каждому из предводителей войска кереитского. И двоюродным братьям своим Алтану с Хучаром, и Нилха-Сангуму, и самому Тогрул-хану. «Когда у повозки о двух оглоблях сломается одна, - напомнил Тэмуджин — и волу её не свезти. Не так ли и я был твоею второю оглоблей? Когда у двухколёсной телеги сломается одно колесо, нельзя на ней ехать. Не так ли и я был у тебя вторым колесом?» И перечислил он также все услуги, оказанные кереитскому хану его отцом, Есугэем, и им самим. Выслушав послание, помрачнел лицом Тогрул хан. Взбередилось сердце, и тяжким бременем легли на него душевные муки. И тогда, мучимый совестью, он порезал палец и, наполнив брызнувшей кровью берестяной рожок, передал его посланцам чингисхановым. И сказал он, клянясь:
- Если теперь я увижу сына и умыслю против него худое, то пусть из меня вот так вытечет кровь!»
Но разъярённый его словами Нилха отказался мириться с недавним союзником их. В бешенстве он вскричал, обращаясь не столько к отцу, сколько к сановникам его:
- Не именовал ли Тэмуджин отца старым разбойником? А меня-то когда называл андой? Не предрекал ли он мне в будущем крутить хвосты туркестанским овцам? Смысл его речей ясен! Дело идёт к войне! Поднимайте же боевое знамя и откармливайте коней! Нечего болтать попусту!
И полководцы, и чиновники кереитские поддержали его, и Нилха-Сангум, довольный, торжественно объявил:
- Пусть решает оружие! Кто победит, тот и станет верховным ханом, а улус побеждённого будет отдан ему!
Когда Тэмуджину передали ответы тех, к кому направлены были послания, то он понял, что оставаться среди унгиратов более невозможно. Слишком открыто было место их лагеря, и легко врагам, застав врасплох, дотянуться до них. И они ушли на полночь, к озеру Бальчжун, что между Ононом и Ингодой, и встали лагерем в заболоченном месте, поросшем тюльпанами, золотыми берёзами и ивами, к западу от покрытой полынью солончаковой степи. Обмелевшее озеро осталось почти без воды, и Чингисхан, набрав чашей скопившуюся над илом мутную воду, отпил и передал её своим полководцам, произнеся:
- Вы не оставили меня в скорбный час. И теперь, видя усердие и верность вашу, и впредь буду делить с вами и сладкое и горькое. Если же нарушу клятву, то стать мне грязной водой Бальчжуна.
Те отпили тоже и поклялись не покидать его никогда. И наступили трудные дни. Не было сражений и боёв, не было длительных переходов, но сейчас приходилось не легче. Люди мучились, претерпевая промозглую сырость, ночной холод и грязь. Воды, как и еды, не доставало, и приходилось выжимать её из заиленной жижи. И всё же они выстояли. Дождались, когда благосклонность Неба возвратилась к ним. Пришли вести от оставшихся верными унгиратов. Те сообщали, что Джамуха, вожди ряда верных ему племён и родственники Тэмуджина, предавшие его, недовольные неудачами Тогрул-хана в войне, составили заговор против него. Заговор раскрыли, но зачинщики его успели спастись и, собрав немалое войско, двинулись на кереитов. В жарком сражении люди ворона одержали победу и разметали остатки врагов по степи. Алтан и Хучар, не надеясь на милость родственника своего, подались с улусами своими к Таян-хану найманскому, но где сейчас старый лис Даритай-Отчигин — не известно никому. Дядя вскоре объявился сам. Словно побитая собака, приполз к Бальчжуну, приведя и людей своих. И Тэмуджин простил. Не только потому, что перед ним, унижаясь, ждал великодушия нойон одной с ним крови. За этим нойоном стояли воины, а они как никогда нужны были сейчас. И он не ошибся. Узнав, что пощадил он недавних врагов своих, стали отовсюду стекаться к нему люди, видя в нём того, кто, сумев выжить в тяжелейших условиях, способен установить твёрдую власть в Степи. Через неделю после возвращения Даритая, к лагерю Чингисхана вышел брат Хасар. Оставив жену и сыновей у кереитов, он тайно бежал с горсткой воинов своих, и долго скитался, не имея даже скудной еды. В горах Хараун-Джидунского хребта питались они кожей из своего снаряжения и тетивой луков, но выжили. И теперь Хасар, исхудавший до предела, с болезненным блеском в глазах, стоял перед ним, и радость переполняла сердца обоих.
- Идём в юрту, брат! - поторопил Тэмуджин, заключив Хасара в крепкие объятия — Сегодня не богаты мы на еду, но всё же отыщется в котлах наших пища, получше чем тетива лука!
Но брат не спешил следовать предложению этому и, замявшись, произнёс:
- Со мной люди мои… Они, как и я, все дни эти...
- Не беспокойся о них, Хасар! - воскликнул Тэмуджин, рассмеявшись — Так уж заведено в моём войске, что никто из командиров не усядется за дастархан прежде, чем не притронутся к пище воины его! Посмотри, вот уже бурлит вода с мясом в котлах, и готов уж кумыс с сыром для тех, кого привёл ты ко мне!
На четвёртый день, когда беглецы пришли в себя, в юрту к Тэмуджину пришёл Субэдэй.
- Достаточно уже набралось воинов у нас! - заявил он — Столько, что не достаёт уже пропитания им, и без того скудного. Пора продолжить войну.
Тэмуджин и сам видел, что пришло время выходить им из своего укрытия, и Субэдэй словами своими лишь подтвердил намерение его.
- Вижу, что не только с этим пришёл ты ко мне! - произнёс Чингисхан, улыбнувшись — Говори, что замыслил.
И полководец, сохраняя невозмутимость в крупном, скуластом лице, предложил:
- Надобно, запасшись той едой, что ещё осталась у нас, совершить переход до самой ставки Тогрул-хана. Но прежде, дабы узнать точное место пребывания кереитов, выслать людей, способных вызвать доверие его.
- Говоришь о воинах Хасара? - догадался Тэмуджин.
Полководец подтвердил, и властитель, приказав слугам подавать чай, произнёс:
- Садись рядом, мудрый Субэдэй. Вкусив от дастархана, примемся за план твой. Нужно крепко подумать, чтобы провести названного отца моего и полного недоверия Нилху-Сангума.
Следующим утром из монгольского лагеря, нахлёстывая коней, выехали двое. Нукеры Хасара спешили исполнить порученное им, имея задачу не только вызнать точное место расположения кереитской орды, но и ввести в заблуждение Тогрул-хана. И они справились с возложенным на них. Хан кереитов, всё ещё опьянённый недавно одержанной победой, выслушал их благосклонно.
- О хан, отец мой! - пересказывал от имени Хасара заученные на память слова один из беглецов — нукеров — Я потерял всякий след моего старшего брата. Искал, но не мог сыскать. Взывал, но никто не внял моему голосу. Смотря на звёзды, лежу я с рукой в изголовье вместо подушки. Жена и дети — у хана-отца. Если бы обрёл от него верного человека, то отправился бы к хану-отцу.
В просторной, изукрашенной золотом юрте повисло молчание.
Ни сам Тогрул-хан, ни сын, ни полководцы его не спешили высказывать мнения своего, размышляя. Наконец Нилха-Сангум растянул губы в усмешке.
- Запрятался наш Тэмуджин так, что и сам брат не в силах отыскать след его! Пусть сидит в своей норе, словно тарбаган, дрожа от страха, мы же, отпраздновав победу нашу, двинем отряды на поиски его. И тогда не сыщется места, где мог бы найти он себе укрытие.
Его поддержали, но немногие.
- Так что передать Хасару? - поторопил с ответом второй нукер — Страдая без пищи на вершине хребта, продуваемый со всех сторон жестокими ветрами, только и уповает он на милость хана-отца!
- Раз так, пусть приезжает Хасар! - произнёс Тогрул благосклонно — Вернётся в объятия мои, и обретёт заботу и покой.
Не медля, хан отпустил послов обратно, а в подтверждение своих слов, отправил с ними своего вестника Итургена и, как залог и прощение, берестяной рожок с собственной кровью. Скакали день и ночь, а наутро, в урочище Аргал-гоуги, у самого Керулена, заметил Итурген бунчук Чингисхана и многие тысячи монгольские. Ни слова не говоря, поворотил он коня, да не дали ему уйти. Схватив, привели к Тэмуджину. Но Правитель, взглянув, не стал разговаривать с ним.
- Это дело Хасара! - только и произнёс он.
Но как только подвели пленника к брату его, то выхватил Хасар саблю и изрубил, не произнеся ни слова. Впрочем, никому уже не было дела до посланника Тогрул-хана.
- Ван-хан веселится и пирует в золотой юрте! - сказали вернувшиеся из кереитской ставки нукеры — Если скакать без остановки день и ночь, можно накрыть его внезапным налётом.