С детства помню: выйти из спальни на кухню и не поссориться — просто нереально.
– Куда собралась в такой душегрейке?
– В школу.
– Февраль, самый холодный месяц! Ты не смотри, что солнце. Надевай пуховик, а то опять будешь мерзнуть.
Мне тринадцать, мы живем в Измайлове. До школы ровно сто десять шагов, два подъезда вдоль нашего дома.
– Пап, я не замерзну.
– А я говорю, замерзнешь! Надевай-надевай, нечего со мной спорить, сама же с синим носом будешь возле подъезда прыгать, как синица.
Вздыхаю, переодеваюсь. Папа — великий ворчун и спорщик, для него есть только два мнения: его и неправильное.
Если мы обедаем вместе, папа обязательно заставит меня доесть котлету: «Ты же бледная как смерть! Сразу видно — гемоглобина не хватает». Если я при нем буду собираться на репетицию в школьный театр, он потребует, чтобы я стерла стрелки: потом маньякам замучаемся объяснять, что сейчас такая мода. Стирай-стирай, вот так только оставь, во-о-от, теперь я за тебя чуть более спокоен… Мама просит его отстать, но папа неумолим. Он никогда не повышает голос, но ворчит так щедро и напористо, что я всегда в конце концов сдаюсь.
Проходит четыре года, мне уже семнадцать. Сдаю выпускные экзамены, дальше в мед. И это главная причина всех наших скандалов:
– Ну какой медицинский, Аня? У тебя руки скрипачки, уши скрипачки, ты подбираешь на слух любую мелодию, а от вида крови в обморок падаешь.
– Ничего, привыкну. Ты же привык?
– Я совсем другое дело, я фельдшер, и других талантов у меня нет. А ты можешь тысячу вещей, и из всех выбираешь самую неподходящую.
Тут я, конечно, вскипаю:
– Папа, это мне решать, кем становиться! Я хочу в медицинский и пойду в медицинский! Это престижно, всегда полезно, это деньги в конце концов!
– Я твой отец, я знаю тебя с тех пор, когда ты была красной гусеницей в коляске. Ты промучаешься, потеряешь десять лет жизни и угробишь свой талант.
– Папа, не лезь в мою жизнь!
– Интересные дела, а кому же лезть в твою жизнь, если не мне? Может, Настасье этой твоей?
Настасья — моя подруга, мы собираемся поступать вместе. У нее четверка по химии, поэтому она страшно боится одна сдавать документы и все время просит меня с ней заниматься перед контрольными.
– Папа! Вечно ты додумываешь, чего не знаешь. Я хочу стать врачом, и точка!
– Скрипку не продавай! Потом же будешь мучиться без нее!
Через два месяца я поступила. Мама кинулась мне на шею с поздравлениями, а папа только хмыкнул. Он двадцать лет проработал на скорой помощи и считал, что это все не для меня.
Потом вспоминается еще один вечер, уже в Сокольниках, куда мы переехали спустя два года. Я только что проводила домой своего ухажера, который приходил к нам знакомиться. Я уже не учусь в медицинском, ушла с третьего курса и стала работать администратором в книжном клубе. Виктор выступал там с лекциями.
В тот вечер папа был в ударе, даже мама удивилась:
– Какой еще замуж? За кого? За этого кадра с тараканьими усишками?
– Папа, это просто невежливо — судить о людях по внешности.
– Интересные дела, а по чему же мне судить, если он только эти усы и показал мне? Ни бе, ни ме, о чем ни спроси, на все согласен, и глазки бегают. Хитрый жук, с ним даже на танцы пойти не вариант, тем более замуж!
– Папа, ты опять лезешь в мою жизнь! Я его знаю, он мне подходит.
– Аня, это галстук в магазине подходит или не подходит. А тут человек, с которым жизнь жить. Деньги считать, помидоры солить вместе.
– Не собираюсь я солить ваши помидоры.
– Это пока не собираешься, но обязательно захочешь.
– Да с чего ты взял, что все про меня знаешь?
– Действительно, с чего, ведь я твой отец всего-навсего.
К счастью, папа никогда не использует «запрещенные» козыри, что он угадал с моим неудачным поступлением в медицинский и что я до сих пор жалею о проданной скрипке. В общем, Витя ему сразу не понравился, и он долго ворчал, когда я сказала, что все-таки выхожу за него замуж. А когда мы вскоре развелись, он только кивнул и ушел на кухню. Наверное, хотел скрыть от меня довольную улыбку — или правда переживал.
Еще спустя три года я живу одна в бабушкиной квартире на Павелецком проезде. Купила новую скрипку, даю уроки детям, сама доучиваюсь, чтобы играть камерные концерты. Папа приезжает ко мне в гости по субботам, чтобы привести в порядок старенький водопровод. Не доверяет ни одной конторе: они, конечно, мне наделают такого, что я потом не расплачусь за залив соседей.
Я варю папе кофе, потом ополаскиваю турку под краном.
– Куда в раковину выливаешь, с ума сошла? Кофейную гущу только в унитаз!
– Пап, я всегда так делаю, и до сих пор ничего не засорилось.
– Это сейчас не засорилось, а когда засорится, уже поздно будет. Только в унитаз, запомни! И раковина не будет вся такая черная.
– Папа, ну вот что ты опять! Мне двадцать семь лет, живу отдельно. Думаешь, я не справлюсь с кофейной гущей?
– Ты, конечно, справишься, — без всякой злобы пилит меня папа. — Но зачем создавать себе проблемы, чтобы потом с ними справляться? Лучше лишний час на улице погулять.
– Пап, я разберусь.
– Ты разберешься, я тебя знаю еще красной гусеницей в коляске. Но я не хочу, чтобы ты все время с чем-то разбиралась. Сейчас я поменял тебе трубы, но кто знает, сколько они простоят. А ты вызовешь какого-нибудь идиота мастера и потом будешь долго платить соседям за заливы…
Он так ворчал, что я чуть не уснула.
Уже четыре года, как папы нет в живых. Последний год он много лежал в больнице и, когда я ездила к нему, ужасно сердился и ворчал по своему обыкновению. Он уже плоховато дышал, ворчать было трудно, но он набирал воздуха в легкие и старательно меня поучал, словно боялся упустить последний шанс:
– Куда ко мне мотаешься, дурочка? Останься лучше с детьми.
– Пап, они не грудные, подождут.
– Ничего они не подождут, — остановился, закашлялся, потом продолжил. — Им нужно, чтобы ты все время была рядом. Одному двенадцать, другому три — самый кризисный возраст.
– Все в порядке, пап, они с Димой.
– Дима хороший, но он не мать, — остановился, отдышался, продолжил. — Сколько раз я тебе говорил, чтобы дома не водилось столько конфет. Дима мягкотелый, он им все скормит, а потом диатез…
– Папочка, ты лучше расскажи, как себя чувствуешь.
– Нет, ты лучше послушай… — опять закашлялся. — Ты мне приносила свои помидоры. Очень вкусные, но уксуса надо класть чуть меньше, а петрушки больше. Попробуй, тебе понравится.
– Папа…
– Что папа? Я же твой отец, кто еще тебе даст нормальный рецепт помидоров? Интересные дела…
Я слушала его ворчание и старалась впитать в себя, чтобы оно не растворилось в воздухе, а осталось со мной.
Утро. Варю кофе, машинально ополаскиваю турку.
– Стой, куда выливать собралась?
– Помню, пап, несу в унитаз. Кстати, твои трубы до сих пор в порядке.
– Ну какие сомнения могут быть? Я же знал, на кого их оставляю.
Надеваю на детей пуховики.
– Мам, там солнце!
– Пусть надевают, нечего им мерзнуть потом по пути из школы.
Я еле заметно киваю и говорю:
– Надевайте-надевайте, февраль — самый холодный месяц.
Завожу машину, кое-как выезжаю с парковки.
– Вот я тебе говорил, не покупай эту колымагу! Брюхом весь снег собрала.
– Да, пап, следующая моя машина будет внедорожник. Как и договаривались.
Папа, родной, как я хотела бы сейчас по-настоящему услышать твое ворчание. Через него ты окружал меня такой заботой, что можно было идти на медведя с голыми руками. Правда, ты раскритиковал бы мой метод борьбы с диким зверем и предложил свой вариант, но мы бы вместе над этим посмеялись.
Люблю тебя!
Твоя красная гусеница