Женщина и её Хогвартс
Антонина прочитала «Гарри Поттера» в тридцать один год, сидя у постели новорождённого сына, по ночам. Вернее, в те части ночей, когда она не кормила, не укладывала и не дописывала кандидатскую.
Перелистывая «...и философский камень», женщина привычно критиковала в уме корявый перевод, нарочито упрощённый язык. К «Кубку Огня» ей стало всё равно. «Дары смерти» закончились за ночь. Трижды она отрывалась от книги, чтобы покормить малыша, и ощущала при этом почти физическую боль.
Когда последняя страница была перевёрнута, Антонина, задыхающаяся, с мокрыми от слёз щеками, встала с постели и подошла к окну, покрытому с улицы серыми февральскими потёками грязи. Прижалась лбом к холодному стеклу и разревелась.
Не по авантюрным приключениям тосковала она, комкая в руках пыльную штору, не по коричневому конверту с сургучной печатью и не по магической способности взмахнуть волшебной палочкой, исполняя желания, не по чуду.
Антонина горевала о непрожитом детстве. Ребёнком она не отличалась красотой, как Гермиона, даже не была хорошенькой и в школу бегала отнюдь не в загадочной шёлковой мантии. В классе у неё ни с кем не было общих интересов, ребята посмеивались над скучной некрасиво одетой заучкой, а школьные предметы казались чередой однообразных утомительных препятствий, преодоление которых никак не соотносилось с жизнью. Никто не приглашал её поучаствовать в авантюрах и играх, да она бы и не согласилась, боялась матери. Никто не вёл её в танце на школьном балу, а мальчик, который раз пригласил, видно, из жалости, ушёл потом с другой, и она плелась домой поздним вечером одна, умирая от унижения. Вот о чём тосковала её душа, перебирая воспоминания о придуманном мальчике со шрамом на лбу в виде молнии.
Антонина повзрослела рано. Поступив учиться, почти сразу начала подрабатывать, потом стала готовиться к кандидатским экзаменам, потом появился ребёнок, так же неловко и не вовремя, как всё в её жизни. Со всеми своими проблемами привыкла справляться сама. Но всё это время она жила, будто упорно глядя под ноги, преодолевая одно препятствие за другим, вычёркивая строчки в бесконечном списке дел. Казалось, так и родилась, мрачной перфекционисткой, и никогда не было ей одиннадцати лет, а теперь уже никогда и не будет.
Ребёнок завозился в кроватке, закряхтел, подтягивая коленки. Антонина вздрогнула, двинулась к нему, торопливо схватив по дороге приготовленный с вечера чистый подгузник и выколупывая из пачки влажную салфетку.
И остановилась, поражённая новой идеей. Медленно переодевая и переворачивая малыша, она смотрела на него, будто видела впервые. Губы её, обычно строго сомкнутые, дрогнули и сложились в непривычную мягкую улыбку.
– Ух ты, мой маленький! – протянула она глубоким бархатным голосом, не подозревая, как напоминает сейчас всех женщин на свете, воркующих с детьми. – Уж у тебя-то будет всё, что захочешь, и самая лучшая школа, и много друзей, и игры всякие, не хуже квиддича! А мантию захочешь – сошьём и мантию! А ну-ка, дружок, акцио подгузник! Сейчас мы с тобой переоденемся, сварим вкусное овсяное зелье и отправимся в дальнюю страну! Да-да, на гиппогрифе, только вот подкручу ему колёсики!
Малыш изумлённо взглянул на неё, непривычный к звукам ласкового голоса, и робко, неуверенно улыбнулся беззубым ртом.
