Весна в тайге — время переменчивое. Снег уже схватился крепким настом, но под лучами солнца то тут, то там проступают проталины, будто земля спешит сбросить зимнюю шубу. Мы с Жекой давно планировали маршрут: подняться на Лысуху — местную вершину с характерным «плешом» на макушке — и спуститься на лыжах прямо к окраине поселка. Посёлок наш, затерянный среди вековых елей и кедра, будто вырастал из снега пятном пятиэтажек. Окна, подсвеченные утренним солнцем, подмигивали нам вслед, когда мы, дождавшись, пока свет «ободнит» небо, выдвинулись в путь.
Дорога началась за ,,пожаркой". Стрелка на часах едва перевалила за десять, когда мы, затянув лямки рюкзаков, шагнули в лес. Лысуха виднелась вдалеке — высокая, и упрямая, с куполообразной вершиной, каменной насыпью. Название ей дали потому что вершина была без деревьев, зимой гора и впрямь напоминает лысину, припорошенную сединой инея. А ещё там стояла старая вышка, железный каркас которой, почерневший от времени, вздымался на два десятка метров. С неё, по слухам, можно было разглядеть даже изгибы реки за десятки километров.
Первые километры дались легко. Наст, слежавшийся за ночь, уверенно держал лыжи. Но чем выше идя меж деревьев в тени мы , тем чаще снег предательски проваливался, заставляя продираться сквозь рыхлые пласты. Спортивные лыжи, узкие и лёгкие, словно бунтовали против внезапной роли экспедиционного снаряжения. «Как будто на санках в гору лезем», — усмехнулся Жека, вытаскивая ногу из сугроба по колено.
Подъём занял почти четыре часа. К полудню солнце раскалилось, превращая снег в кружево из корки и сыпухи. Последние метры до вершины дались особенно тяжело: склон стал круче, дыхание сбивалось, а пот застилал глаза. Но когда мы встали на плоскую макушку Лысухи, усталость будто сдуло ветром. Отсюда, с высоты, тайга расстилалась бескрайним морем: где-то вдали синевой маячили сопки, а наш посёлок казался крошечным островком цивилизации среди белоснежной пустыни.
Вышка, ржавая и скрипучая, всё же оказалась крепкой. Забравшись на самую верхнюю площадку, мы молча смотрели на горизонт. Даже мой друг, любитель острых шуток, на этот раз просто сказал: «Красота… Как в кино».
Спуск начался с азарта, но быстро превратился в борьбу с характером горы. Наст, крепкий у вершины, ближе к подножию то и дело ломался, и лыжи вязли в снегу. Мы петляли между елями, то разгоняясь на жёстких участках, то падая в пушистые ловушки. Жека, шедший первым, внезапно исчез по пояс в провале. «Теперь я понимаю, как себя чувствует морковка на грядке!» — крикнул он, выбрасывая вверх рукавицы. Пришлось копать, смеясь и ругаясь: снег цеплялся за куртки, набивался за воротники, но злости не было — лишь азарт и какое-то детское упрямство.
К вечеру, когда тени от деревьев вытянулись в синие ленты, мы выбрались на знакомую тропу у поселка.
Ноги гудели, варежки промокли насквозь, но за спиной остались километры, пройденные через смех, усталость и восторг. Улицы, залитые оранжевым светом фонарей, встречали нас тишиной. «Завтра всё тело болеть будет», — вздохнул Жека, останавливаясь у своего подъезда. «Зато сегодня — было круто», — ответил я. Он кивнул, и мы разошлись по домам, унося в карманах пригоршни таёжного снега — самого упрямого, самого весеннего.