«Замок» Кафки – один из литературных рекордсменов по количеству сломанных копий на тему: а что хотел сказал автор? Любопытно, что многие поколения литературоведов и критиков могли остаться без работы: роман не предназначался для печати. Согласно изложенной в записке-завещании воле писателя, оставшиеся после него рукописи, включавшие в себя в том числе романы «Процесс» и «Замок», должны были быть сожжены.
Подкачал душеприказчик. Макс Брод, друг писателя, из лучших ли побуждений или почуяв для себя коммерческую выгоду (на творчестве Кафки он будет «ехать» до самой смерти), книги напечатал. Не все близкие литераторов оказываются так дальновидны. Родственники Чарльза Доджсона, более известного под псевдонимом Льюис Кэрролл, попросту сожгли, не разбирая, бумаги сказочника-математика, откровенно задравшего их при жизни своим мерзким характером (обычно его деликатно называют сложным). Не будем их винить – по воспоминаниям тех, кому довелось оказаться у Кэрролла в кабинете, творческий беспорядок там был такой, что в буквальном смысле некуда было поставить ногу. Сколько погибло в печке ненапечатанных сказок об Алисе – бог весть. Может быть, десятки. Может – ни одной. А вот Макс Брод не поленился – рукописи Кафки сохранил. Успех превзошел все ожидания: Кафку подняли на щит и понесли на нем Герман Гессе, Томас Манн и другие немецкие писатели. Новый всплеск интереса к Кафке произошел после Второй мировой войны. Французские экзистенциалисты, в первую очередь Альбер Камю, извели немало бумаги, обсасывая со всех сторон «притчевость», «параболичность» и «символическую многозначность», а также поднятые писателем вопросы свободы, ... Здесь можно поставить жирное многоточие, поскольку каких только смыслов не искали в произведениях выходца из пражского гетто. На волне хороших отношений с Францией в 60-е годы (тогда мы «дружили» с ними настолько, что Шарль де Голль даже вывел свою страну из НАТО), сборник Кафки был издан в Советском Союзе. Ознакомившаяся с ним престарелая Ахматова дала примечательную характеристику: «когда читаешь, кажется, словно вас кто-то берет за руку и ведет обратно в ваши дурные сны».
Вернемся, однако, к «Замку». Подробно пересказывать его сюжет бессмысленно. Стоит упомянуть лишь канву. Некий К. (естественно, сам Кафка, в первоначальном варианте повествование вообще идет от первого лица), землемер по профессии, приходит в деревню, находящуюся у подножья некого замка, куда К. на протяжении трехсот с лишним страниц липкого, занудного текста пытается пробраться, чтобы выяснить, нужен он вообще здесь, или его вызов, как он узнает со слов деревенского старосты, был просто ошибкой местной канцелярии. Все остальное повествование до смешного напоминает компьютерную игру, только без сопутствующих квестов: герой идет в одно место, говорит с одним персонажем, перемещается в другое место, говорит с другим… Порой ловишь себя на мысли, что читаешь бесконечную статью в журнале типа «Игромании». На это уже не раз обращали внимание – по произведениям Кафки, в том числе по «Замку», сделано несколько компьютерных игр именно в жанре «ходилок» point and click. Удивительно, что в фильме Алексея Балабанова 1994 года главный герой в исполнении Николая Стоцкого не напевает себе под нос шлягер Асадуллина «Доро-ога без конца. Доро-ога без начала и конца…» Тот самый случай, когда как в «Особенностях национальной охоты» «важен не результат, а процесс. Можно ничего не делать. Только ходи». Эту цитату стоит поставить эпиграфом ко всему творчеству Кафки. Как вы думаете, чем заканчиваются бесконечные и бесплодные попытки землемера достучаться до небес и пробиться в Замок? Правильно; спойлер – ничем. Рукопись просто обрывается. Роман не дописан. Сколько добропорядочных читателей, не привыкших перед чтением книги заглядывать в ее конец, прыгало до потолка от ярости, прочитав эту длиннющую сказку про белого бычка – история умалчивает. По замыслу Кафки, согласно Максу Броду, К. должен был умереть в тот момент, когда из Замка приходило известие о том, что он может остаться в деревне. Охотно поверим. Практически все произведения Кафки закачиваются смертью главного героя. А по-иному логически закончить эту бесконечно тянущуюся жвачку, кроме как «выпилить» его в финале, попросту невозможно. Любой другой вариант рождает чувство недосказанности, повествование может продолжаться бесконечно.
Творчество писателя всегда связано с его биографией. Родившийся в 1883 году в пражском гетто Австро-Венгрии еврей Кафка всегда ощущал свою инаковость, что называется - со всеми, но вовне. Исследователи его творчества, основываясь на письмах самого Кафки, всегда упоминают о его тиране-отце. Тот якобы «заставил» будущего писателя пойти учиться на нелюбимый юридический факультет пражского университета (вообще-то, это называется: «дал сыну блестящее образование»), а потом запихнул в страховую контору («нашел сыну хорошо оплачиваемую, необременительную работу»). Кафка потом отыгрался на нем в «Превращении», давя слезу у всех подростков, ужасно «страдавших» от семейного абьюза. В страховой Кафка проработал вплоть до пенсии, на которую вышел по болезни. Книги свои писал по вечерам, вернувшись с работы. Семьей обременен не был. В образе Фриды, возлюбленной землемера, современники, кстати, видели черты Милены Есенской, близкой подруги писателя (все подруги Кафки так подругами и остались, он несколько раз был помолвлен, но не женился. Потомством, соответственно, не обзавелся тоже). При жизни его было напечатано лишь несколько произведений, не вызвавших особого ажиотажа. Умер в 1924 году в австрийском Клостернойбурге в возрасте сорока лет фактически от голода (не мог принимать пищу из-за прогрессирующего туберкулеза гортани). Писал всегда на немецком. Юридическое образование и постоянная работа с документами не прошла даром: все, имеющие возможность читать в оригинале, называют язык Кафки эталонным, чуть ли не немецкий Тургенев. Это послужило одной из причин его популярности: о вещах немыслимых, вроде превращения человека в гигантское насекомое, он пишет языком полицейского рапорта сотрудника наружного наблюдения. Описано все от А до Я, отступлений в сторону – раз-два и обчелся. Вот и «Замок» читается как бесконечный рутинный протокол: такой-то пошел туда-то, поговорил с тем-то, вот, кстати, и стенограмма разговоров. Усугубляется впечатление безликостью персонажей. У них нет ярких черт, привычек, любимых словечек, все они как люди-манекены с картин современника Кафки де Кирико, отсюда монотонность повествования. Офисных работников порадует описание работы канцелярий. Сам большую часть сознательной жизни проведший в конторе, представитель «офисного планктона» начала ХХ века Кафка со знанием дела изобразил в «Замке» картину бюрократического ада. Но и сатирой это назвать сложно – настолько все безжизненно и пресно, без присущей сатире остроты. На выходе получаются блуждания по кругу маленького человека, Акакия Акакиевича из гоголевской «Шинели» (пять любимых писателей Кафки – Гете, Клейст, Гоголь, Достоевский и Флобер), бродящего в тумане, из которого он не имеет сил выбраться, но, по крайней мере, хотя бы пытается это сделать. Именно поэтому «Замок» так заходил и заходит французским экзистенциалистам и испорченным самоедством национальной литературы русским читателям.
Про книги Кафки говорят, что это притчи. Но спроси десять читавших – про что, каждый ответит по-разному. При желании в «Замке» можно увидеть отсылки к Библии (было бы странно их отсутствие, учитывая патологическое увлечение Кафки Достоевским), провести параллель между попытками землемера добраться до Замка и попытками человека прийти к богу. Здесь же вспоминают непростые отношения автора с отцом и пытаются вписать их в концепцию романа. Еще в Замке видят аллегорию на власть, до которой сколько не идти – не доберешься (забавно, у нас в то же время, когда писался роман, ходоки таки дошли до Ленина). Самая экзотическая версия, учитывая увлечение в последние годы жизни Кафки иудаизмом: землемер – это еврейский народ, блуждающий на пути к Сиону. Версиям несть числа. Сам Кафка, полагаю, изрядно бы удивился, узнав о том, что ему приписывают. Будь он жив и имей возможность объяснить, что имел в виду, вряд ли его книги стали бы так популярны. Напрасно не рассматривается, по-моему, самый простой вариант. Для Кафки литературный труд и вообще письмо было образом жизни, привычкой. Не писать он просто не мог. Воспитан был так, что без постоянного занятия себя не представлял. Поэтому и выдавливал из себя слова, складывавшиеся в длинное занудное нечто, напоминающее шатание по бесконечному лабиринту без выхода. Вряд ли ему даже в голову могло прийти, что его книги будут так популярны. Иначе он мог, если обладал бы склонностью к мистификации, рассыпать в тексте чуть больше «намеков» и «пророчеств». Так Малевич по приколу выставлял на всеобщее обозрение декорации к спектаклю «Победа над Солнцем» (то, что мы сейчас знаем под обобщенным названием «Черный квадрат»), чтобы вместе с учениками посмеяться над тем, что навыдумывают по этому поводу критики. Так режиссер Георгий Данелия вставил в фильм «Афоня» проезд лошади с телегой исключительно для того, чтобы сожрать хронометраж из-за забытого реквизита, а потом с удивлением выслушивал, какие же он, оказывается, глубокие сокровенные мысли вложил в фильм этой ничего не значащей сценой. Будем честны: пытаться отыскать скрытый смысл в «Замке» Кафки – все равно, что ловить черную кошку в темной комнате, тем более что, возможно, ее там и …
Книга эта, тем не менее, полезна. Не только для изучающих немецкий, но и для молодых людей, ищущих подтверждение своим мыслям, ведь в «Замке» как в кривом плохо вымытом зеркале можно увидеть все, что хочешь увидеть сам. Почтенные отцы и матери семейств, чье воображение давно стерлось об оселок жизни, тоже найдут ей применение – в качестве отличного снотворного. Пять страниц на ночь – и вы в отрубе. А если сильно ухайдокаетесь за день – достаточно будет и двух.
Приятного чтения и крепких снов!
Картина к книге: Джорджо де Кирико. «Тревожащие музы».