Когда мне было лет тринадцать, детство казалось таким легким и беззаботным. Город еще не превратился в каменные джунгли, не было бесконечных пробок, и родители спокойно отпускали нас гулять по всему району. Мы проводили дни на улице, играли в карты — дурака, короля, пьяницу, буру, козла и солнышко — носились в казаки-разбойники, а девчонки, не отставая, гоняли в футбол с пацанами. Тарзанки, смех, крики — все это было частью нашего веселого мира. Но всегда хотелось чего-то мистического, таинственного, того, что заставит сердце биться чаще.
Помню, как мы, затаив дыхание, вызывали тень Пушкина. Кто из нас в те годы не пробовал прикоснуться к тайне, не пытался вызвать дух великого поэта? Сейчас в интернете полно легенд: кто-то клал на стол раскрытую книгу, кто-то втыкал иголку в страницу, а кто-то рисовал магические круги с цифрами, словно пытаясь создать подобие спиритической доски. Мы же действовали проще, но от этого наш ритуал не становился менее жутким. Мы собирались в самом темном углу подъезда, садились в тесный круг, сцепляли руки и зажигали свечу. Ее ставили на блюдце, чтобы воск стекал тонкими струйками, а под него клали томик стихов Пушкина. Глазами, полными страха и любопытства, мы всматривались в стену, где дрожала тень от пламени, и хором, едва слышно, произносили: «Пушкин, приди!»
Сначала все было тихо. Но постепенно воздух вокруг нас сгущался, наполняясь незримой тяжестью, будто сама тьма сжимала пространство. Пламя свечи начинало мерцать, а тень на стене — оживать. Сперва это был лишь размытый силуэт, но с каждой секундой он становился все отчетливее. Мы различали высокий цилиндр, ниспадающий плащ, изящную трость... И вот перед нами стояла тень Александра Сергеевича. Она не просто застыла — она будто дышала, пульсировала, жила своей собственной, непостижимой жизнью. Порой казалось, что тень поворачивает голову и смотрит прямо на нас, проникая взглядом в самую душу. В такие моменты мы замирали, ощущая, как холодные мурашки пробегают по коже.
Однажды тень сделала шаг вперед. Мы вскрикнули, но не могли пошевелиться, словно цепи сковали наши тела. Тень медленно подняла руку, и на стене проступили слова, будто написанные невидимыми чернилами: «Что вы хотите?» Мы молчали, парализованные страхом. Тогда тень начала растворяться, а свеча погасла сама собой, оставив после себя лишь тонкую струйку дыма.
С тех пор мы больше не вызывали Пушкина. Но иногда, проходя мимо того подъезда, я ощущала на себе чей-то пристальный взгляд. И каждый раз я ускоряла шаг, стараясь не оглядываться.
Но больше всего нас пугала мысль о вызове Пиковой Дамы. Шептались, что вызвать ее в одиночку — значит подписать себе смертный приговор. Она была для нас чем-то вроде Кровавой Мэри, но с куда более мрачной и зловещей аурой. Ее имя произносили шепотом, а истории о тех, кто осмеливался нарушить ее покой, заставляли кровь стынуть в жилах.
Ходили слухи, что несколько лет назад двое ребят из соседнего двора попробовали вызвать ее ночью. Одного нашли наутро без сознания, с глубокими царапинами на руках, а второй... Его нашли через неделю в заброшенном доме, с картой Пиковой Дамы, зажатой в руке. Говорили, что лицо его было искажено ужасом, а на стене кровью было написано: «Она пришла».
И вот однажды мы, девочки, собрались у меня дома.
Я, высокая для своих лет, с русыми волосами, которые мальчишки называли «своя в доску», и мои подружки: Машка — рыжая, бойкая, с громким смехом, который разносился, как иерихонская труба (ее даже прозвали ведьмой за ее злющий нрав), Катюха — оторва, вечно в синяках, с острым языком, и Лизка — красавица и умница, всегда собранная и аккуратная.
Комната должна была быть темной, волосы собраны в хвост, чтобы Дама не схватила. Мы взяли зеркало, нарисовали на нем губной помадой лестницу с тринадцатью ступенями и дверь с ручкой. Перед зеркалом положили колоду карт рубашкой вверх, вытащив Даму Пик. Трижды произнесли: «Пиковая Дама, приди!» И замерли.
Вдруг послышались приглушенные шаги и постукивание. Машка подумала, что это Катюха дурачится, но та сидела, как вкопанная. Затем раздался смех — неприятный, скрежещущий, будто металл по стеклу. Он нарастал, становился громче. Мы переглянулись, и тут Лизка, бледная как мел, начала тыкать пальцем в зеркало, не в силах вымолвить ни слова.
Мы посмотрели. И увидели, как дверь на зеркале медленно открылась. Сначала показалась маленькая белая ручка, затем силуэт стал четче, выше. Вот уже туловище, голова, зеленые глаза... Она была высокой, почти до потолка, с длинными черными волосами, которые казались живыми, будто змеи. Ее платье было черным, с узорами из пик, а лицо... Лицо было красивым, но пугающим. Кожа бледная, как у мертвеца, губы алые, будто кровь. Она улыбнулась, и в этой улыбке не было ничего человеческого.
Мы замерли, сжимая руки друг друга так, что пальцы белели от боли. Дама вышла из зеркала, оглядела нас и произнесла ледяным голосом: «Кто меня потревожил? Готовы ли вы, негодные девчонки, загадать самое страстное желание? Или быть беде?»
Машка, дрожа, но собрав всю свою волю, схватила тряпку и бросилась к зеркалу. Дама, заметив это, устремилась к последней ступени. Если бы она успела сойти, - оказалась в нашем мире. Но Машка действовала быстрее. В тот же миг в комнате подул ледяной ветер, заставляя нас содрогнуться. Катюха, охваченная паникой, начала рвать карты, я металась в поисках выключателя, а Лизка, не выдержав напряжения, рухнула в обморок.
Страшный смех, раздававшийся из ниоткуда, сменился жутким ревом, от которого дрожали стены. Казалось, сама комната вот-вот обрушится под тяжестью нездешнего присутствия. Но Машка успела — последняя ступень была стерта.
Мы, дрожа, добрались до дивана. Лизка очнулась и засыпала нас вопросами, Катюха чертыхалась, а я едва могла говорить. В шесть часов вечера в дверь повернулся ключ, и в квартиру вошла мама.
— Оля, ты дома? И девочек позвала? Молодец! Ну, чем занимались? — спросила она, улыбаясь.
— Да так, ничем интересным, — ответили мы хором и пошли ужинать.
Больше мы никогда не обсуждали ту ночь. Однако позже до меня дошли слухи о мальчике, который тоже решился вызвать Даму Пиковую. Ему не повезло — она ранила его, метнув в плечо карту, острую как лезвие. Шрам от той раны оставался на его руке долгие годы, словно напоминание о встрече с чем-то нездешним. А еще была девочка из школы. Утром мама нашла ее в своей комнате, уставившись в пустоту. Она осталась жива, но так и не произнесла ни слова.
