Рассказ священника Успенского собора И. С. Божанова
1812-го года сентября 2-го дня, в 4 часа пополудни, я был захвачен в Кремле, во время благовеста к вечерне, ибо я был чередной при Большом Успенском соборе. Благовест продолжался долее обыкновенного времени; но как из братии никого не являлось, то с находящимися при мне, дьяконом Иваном Андреевым и некоторыми из нижних чинов служителями, мы в собор взойти и начать службу не посмели; а посему и приказано было мной унять благовест.
Но едва cие учинить успели, как услышали выстрел из пушки. Таковая нечаянность побудила нас выйти из комнаты и узнать сему причину. Но, о ужас! Зрим со всех сторон вступающих галлов, в страшных волосатых своих касках и в странных мундирах, из коих несколько человек бросились, как гладные львы, на нас.
Сотоварищи мои рассеялись и скрылись; а я не успел на себя возложить верхние одежды, как враги вбежали в покой и, во-первых, всего меня обнажили; потом требовали хлеба, вина, денег.
Но, как я знаками отвечал им, что ничего из требуемого ими не имею, то они настоятельно истязали, бия меня плашмя палашами и дали несколько не так тяжелых ран; потом, через знаки же допрашивали, где ключи от собора; на ответ мой, что они увезены, один из них ранил меня по голове и половину, отрубил другим ударом, уха.
Неминуемой бы жертвой их свирепости был я, ежели бы не взошел, к счастью моему, их офицер. Он, видя, что я духовный, спрашивал меня по-латыни о причине, за что я так терзаем. Услышав знаемый мне язык, весьма я был обрадован, что имею такого человека, с которым могу объясниться.
Открыл ему причину и при том сказал: потому требуемого ими не имею, что не живу здесь, что это есть такое место, куда священно-церковнослужители собираются для принесения Господу жертв и молитв, по чиноположению нашего вероисповедания, в соборе, по окончанию коих, каждый из нас, возвращается в свой дом.
Он вопросил меня еще: имею ли я дом, есть ли в нем все требуемое солдатами и далеко ли живу? Узнав из моего ответа, что все имею и жительствую близко, то, переговорив со своими по-французски, коего языка я не разумею, повели меня обнажённого и окровавленного, окружив, яко уголовного преступника, в мой дом.
И как вели меня по Никитской улице, в которой я жил 20 лет, а посему всеми жителями коротко был знаем: то они, видя меня в таком состоянии, разгласили, что меня неприятели умертвили.
По пришествии в дом, вспомнил я слова премудрого Сираха: "аще враг твой алчет - ухлеби его; аще жаждет - напои его".
Первое мое попечение было, чтоб угостить их. Почему, оставшейся со мной старушке, приказал подать все то, что токмо имелось лучшего, думая гостеприимством приласкать их и укротить свирепство. В сем я на несколько времени и не обманулся. И они, вкушали предложенные брашна и пития, казалось, были снисходительны и благосклонны, и на лицах их немалой свирепости неприметно было; тем только скуку наводили, что принуждали, дабы я сам прежде ел и пил.
Но как скоро утолили глад и жажду, то приказали отворять сундуки и комоды. Я с прискорбием зрел, что они все лучшее выбирали; но без всякого противоречия принужден был отдать все то, что им угодно было и нужно. Таким образом, собранное несколькими летами в един час погибло.
Забрав все, как мое, так и женино и заготовленное в замужество дочери платье и белье, и завязав в простыни, требуют денег. Без всякого прекословия отдал им все, сколько имел я (а было очень немного оставлено для непредвиденных случаев; прочие же деньги, сколько случилось в cие время, отпустил с женой, которую с семерыми детьми, того же утра, на одной тележке выпроводил за заставу).
Начальник грабежа или офицер их, судя по порядочному имуществу и видя столь малое количество денег, думая, что я скрыл, грубым и строгим голосом сказал мне: неужели ты столько имеешь? Я клялся ему всем тем, что токмо "он за священное" почитает, что больше не имею; но он мне в ответ: "У меня священного ничего нет, а ты должен отдать все деньги непременно". Иначе угрожал мне неизбежною смертью, ударив меня по щеке.
В то самое время один из его солдат, следуя достохвальному примеру своего начальника, учинил мне штыком в бок значащую рану. Погиб бы я от сего удара, ежели б, узрев его размах, несколько не уклонился.
От страха и ужаса пал я без чувства на пол и лежал в таковом состоянии до другого дня.
Никто не смел выходить из своего дома, а потому никто не узнал бы о бедственной моей участи, ежели бы соседа моего, московского купца Ивана Яковлева Зеленина, не разрешилась от бремени жена. Он, зная, что я остался в Москве, пришел наудачу отыскивать меня в мой дом, дабы с новорождённым дитем учинить по закону.
Нашед меня едва живого, обмыл мою кровь, обвязал раны и привел меня в чувство. И что же первым представилось моему взору? Все ограблено, изломано и перебито, даже книги изорваны и разбросаны на полу и валяются на дворе. С сердечным прискорбием вздохнув, пошел я с Зелениным в его дом и, исполнив с младенцем должное, остался у него до того времени, как дома ближние начали пылать огнем.
Убегая таковой опасности, принуждены, по примеру других идти в поле. Дорогой множеством народа мы разлучены были, и я с некоторыми из знакомых пришел к Лазареву кладбищу, где собралось множество людей обоего пола плачущих и рыдающих.
И подлинно нигде мы убежища обрести не могли. Вступили поляки, сии присяжные и присные враги России, которые всегда нам погибели искали (в 1813 году был издан высочайший манифест о предании забвению измены поляков и немцев, приглашающий русских людей не попрекать им совершенных ими злодеяний).
Они не давали нам в поле покоя, последние одежды и все, что кто имел, грабили и отнимали. Почему я решился удалиться в институт ее императорского величества государыни императрицы Марии Фёдоровны (Екатерининский). Здесь меня приняли находящиеся при должности старой службы унтер- офицеры; но поляки вытеснили нас и отселе; а меня, узнав, что я духовный, намеревались изрубить.
Наши служивые успели меня выпроводить тайно в сад, и я укрывался в аллеях, повсюду ища убежища; но везде казалось опасно: наконец, узрев у пруда островок густой осокой обросший, прибег в его защиту, опустился в воду и прикрыл осокой главу. Сидел я таким образом до того времени, как искавшие меня поляки скрылись.
Они неоднократно мимо островка пробегали, и я слышал, коль язвительно меня поносили, и с каким остервенением моей жизни искали; однако меня увидеть не могли. Вот, защитник невинности, как бы ослепил их. Он чудесно меня сохранил и невидимой дланью прикрыл от их взора.
При всем этом не посмел я возвратиться в институт, слыша раздающиеся в саду вопли и плач россиян. Почему, перешед на другой берег пруда, спешил скрыться в роще и наконец, достиг дома покойного генерал-фельдмаршала, графа Ивана Петровича Салтыкова. Но каким неизъяснимым ужасом объят я был, узрев стоящих его людей, которые, опасаясь, может быть, врагов, очень неопрятно были одеты: я мнил от страха, что то враги России, почему пал на колени и впервые произнес ненавистное слово "пардон" и, поникнув главой к земле, ожидал, что со мной будет. Один из них, подошедши ко мне, тихо и ласково вопросил, кто я и чего от них требую?
Услышав родственный язык, из необычайного ужаса перешел я в неизъяснимую радость.
"Так вы русские, - с поспешностью и с чувствительным движением возопил я, -о любезные други!". Потом объявил им, кто я, открыл все, что со мной случилось, и просил их вспомоществовать мне. Они с величайшим удовольствием и любовью меня приняли, переменили обмокшее и измаранное мое одеяние, угостили с лаской изобильно и обогрели оледеневшее мое тело.
Россияне всегда и ко всем гостеприимны, а наипаче в cие несчастное время и притом, к своим единоземным. К славе их, сказать перед целым светом по праву можно, что они все любят жить в согласии, друг другу помогать и оказывать услуги. Итак, настоящую ночь и будущий день у гостеприимных и человеколюбивых соотчичей препроводил я покойно. Все мое одеяние было вымыто и вычищено.
Между тем не токмо Никитская, но Тверская, Дмитровка и Петровская улицы выгорели; следовательно, не опасаясь пламени, можно было возвратиться на свое жилище. Почему, принеся своим гостеприимцам особенную благодарность со слезами, чем и у них взаимно исторгнул слезы, с ними распростился. Они меня снабдили кое-чем нужным; но на дороге, все то, отнято врагами было.
Пришед на место, где был мой дом и видя единый пепел, сердце мое вострепетав сжалось, окаменело, облилось кровью, и я, упав на теплый еще пепел, впервые желал себе смерти и могилы на милой сей земле, на которой 20 лет жил в изобилии и покое со своим семейством, но теперь избит и изранен, разлучен с женой и детьми, лишен всего имения и дома, остался, как некоторый пришлец в чуждой и неизвестной земле.
Злодеи, шедши мимо и узрев меня лежащего, принудили меня встать, бия плашмя тесаками, и что награбили, возложить на плечи. Истощен от ран, бос и почти наг, голоден и жажден, можно ли было несть тягость? Но, чтоб избежать мучительных ударов, собрав последние силы, с величайшею трудностью донес до Тверской; тут уже совершенно изнемогши, я пал под тяжестью ноши.
Враги мои с большим усилием меня поднимали, повторяя удары палашами; но я как бы уже их не чувствовал и недвижим оставался. Они же выдумали новое мучение: били тесаками по пятам и голеням. Отроду не чувствовал я подобной боли, однако встать не мог. Не помню, как меня оставили; но, пришед в себя на рассвете дня, едва, едва мог дойти до своего пепелища.
Люди Петра Алексеевича Наумова, видя меня в таком изнеможении, с усердием, исполненным почитания, яко бывшие мои прихожане, приняли к себе в подвал и, сколько можно было, всем и во всяком случае мне оказывали свои услуги. Да наградит их Господь Бог сторицей!
Помощью их и особенным рачением мало-помалу начал я поправляться. В сие же время Вражко-Воскресенская просвирница Настасья Тимофеева и московская мещанка Екатерина Кирилова много мне помогали, принося пищу и обязуя раны.
Когда же я мог выходить, то уже, чтоб не отяготить столь ревностных моих попечителей, посещал упомянутого купца Зеленина, то гнезднического иерея Петра Афанасьева и дьякона его Александра Семенова, то московского купца Николая Иванова Рюмина и мещанина Дмитрия Иванова; то ходил в дом его сиятельства князя Юрия Владимировича Долгорукова, к его людям, а наипаче к Андрею Прохорову, которые все последний укруг хлеба со мною разделяли.
Ясно я видел, что у всех в хлебе недостаток; а потому, дабы частым своим хождением не навести кому либо скуки и неудовольствия ("не учащай бо, сказано, друга, да не возненавидит тя"), чередовал их поденно, и они, яко по долгу меня пришедшего, как бы имеющего на сие некое право, без всякого отрицания и огорчения питали.
Се блистательная черта и доказательство гостеприимства и человеколюбия россиян! Наконец, все мои благодетели сами обнищали и начали терпеть голод: ибо враги не переставали ходить по всем тем местам, где токмо пристанище русские имели; и хотя грабить было уже нечего, но будучи гладны как и мы, требовали и искали хлеба, и где что-либо находили, все отнимали.
Таким образом все лишены насущного хлебах были, последнего средства к продолжению жизни. Но сколь мучительно от глада умереть! Лучше претерпеть смерть от штыка или тесака.
В Тверской-Ямской, по истреблению мучных лавок от пламени, осталось много горелой пшеницы. С сердечным прискорбием пошли здоровые на плачевный и необыкновенный им промысел, пшеницы принесли, сварили зерна; но они крепкий, и притом весьма неприятный, горелый запах от себя издавали, так что самые здоровые с великим трудом и принуждением могли их вкушать.
Что ж до меня, то, будучи лишен всех почти зубов, не мог разжевать ни единого зерна. Признаюсь, что по легкомыслию своему, от прискорбия, охотно желал принять от неприятеля смерть. "Согреших ко Господу!".
Рождественского девичьего монастыря монахини Павла, Надежда и Паисия, которые не токмо мне были знакомы, но одна из них и родственница, узнавши, что я хотя и много пострадал от неприятеля, но еще жив и брожу, яко некий странник по обгорелым домам для куска хлеба, прислали ко мне приглашение, чтобы я пришёл в смиренную их обитель; приказали йуверить меня, что у них очень покойно, и что они имеют все нужное к продолжению жизни: ибо остановившийся в их монастыре неприятельский начальник столь был человеколюбив и снисходителен, что, видя их смиренную, убогую и святую жизнь, дал твердое и верное обещание, что он не допустит сжигать их кельи, производить грабёж и чинить какое либо оскорбление.
К великой чести достойного сего воина служит, что он свято и верно выполнил свое обещание, и сей слабый, немощный и беззащитный преподобных дев лик во все его пребывание в обители ни малейшего не терпел притеснения.
С великим восторгом внимал я благовестнице; каждое ее слово возрождало во мне надежду к жизни. И я, выслушавши все со вниманием и крайним усердием, от чистого сердца и духа, воспрославил Господа, милостиво меня призревшего; потом немедленно, в чем токмо находился, почти наг и бос, следовал с полной радостью за своею путеводительницей.
И как пришел к ним, то сии самаряныни ужаснулись, видя меня в столь странном одеянии и всего окровавленного. Потом, иные омывают кровь, иные возливают елей на мои раны, иные к ним пластыри и мази прилагают, иные предлагают пищу для подкрепления ослабших сил, иные же приготовляют убогое, но пристойное моему сану одеяние.
Но Бог, как я, несомненно, уже сему верю, восхотел еще испытать мое терпение и наказать за сомнения попечительного Его промысла. Родственник мой, причетник с Даниловского кладбища, Петр Иванов, удостоверяв, что слухи о моей смерти несправедливы, презрев все опасности, отыскал меня в монастыре, извлек из сего мирного и тихого жилища и вызвал к себе.
Не согласился бы я на его предложение, ежели бы причины его вызова не были столь важны и не касались моей должности.
От мучения врагов скончалась его сестра, а священник их от болезни был при смерти. Обязанность моя и христианская любовь к ближним убедили меня к исполнению его просьбы. Воздав достодолжное благодарение сим мудрым девам, расстался я с ними.
Таким образом, вышли мы из обители и достигли Охотного ряда. Здесь встретились с неприятелями, которые шли из города с добычей (ибо в погребах под лавками много еще находили). Товарищ мой успел укрыться, а я по слабости сего учинить не мог; и как одежда моя показывала уже духовного человека, то я думал, что меня не коснутся; но они, несмотря ни на что и не внемля никаким отзывам, возложили на меня тягость, и я с великим трудом донес ее до Смоленской заставы.
Шедши с ношей, заметил я, что принуждали паки брать тягости тех, которые, донесши до места, возвращались праздны. Почему не посмел я идти обратно, через мост большой мостовой: ибо по улице и по переулкам расставлены были везде их кордоны, а потому уклониться куда либо никак невозможно; следовательно неминуемо должно попасться в руки врагам.
Для избегания сей опасности, я решился перейти через реку к Благовещенью на Бережки, зная твердо и совершенно, что река в сем месте очень мелка. Итак, пользуясь темнотой ночи, инде мимо домов тихим шагом крался, инде полем бежал сколько было сил, и наконец, достиг реки. Не снимая одежды, я перешел на другой берег. Немалого труда мне стоило взойти на гору, ибо очень крута и глиниста; а притом ноги и одежда, будучи мокры, весьма много мне препятствовали.
Но труд мой довольно был награжден, хоть не лакомым, но сытным ужином и покойным ночлегом у священника Симеона Стефанова, помянутой Благовещенской церкви.
Мог бы я несколько дней препроводить здесь; но тщательное рвение по своей должности и сострадательная любовь к ближним убеждали меня и сильно влекли к кладбищу при церкви Воскресенской. Итак, рано восстал я и через Крымский мост, мимо Донского монастыря, пришел на помянутое кладбище благополучно: ибо враги по утрам предавались крепкому сну и по улицам очень, очень редко бродили.
Здесь, по пришествии, первее исповедовал священника Василия Яковлева, потом отпел по чиноположению нашего вероисповедания усопшую и предал общей нашей матери-земле, которая всех нас единого по-единому в лоно свое восприять имеет.
Таким образом, окончив дела, касающиеся до моей должности и пожив несколько дней на кладбище, я намеревался возвратиться на выжженное старое свое жилище, как увидел представшую мне старушку, присланную от моей жены. Она, узнавши, что уже вхождение в Москву и исхождение от врага не возбранено было, прислала упомянутую старушку, чтобы она разыскала обо мне обстоятельно; ибо различные слухи о жизни и смерти моей до нее доходили.
Сам бы я давно пошел к ней, но не знал верно, где ее отыскать. Какой радостью был восхищён дух мой, когда услышал от посла, что жена и друг мой, со всеми детьми жива и благополучна и притом не так далеко, верстах в 30 от Москвы, находится!
Давно стремительное и пылкое желание, но за невозможностью таящееся в моей мысли, видеть жену и детей, при сем благополучном случае, вспыхнуло в моем сердце. Не теряя времени, пошел я на Никитскую к соседям и открыл им о своем намерении выйти из Москвы. Отставной землемер Александр Иванович Панов с своей сестрой и людьми ко мне присоединились; так же дворовые люди соседа Ивана Яковлева, и других собралось человек 15.
Все мы вышли близ Семёновской заставы из Москвы к зверинцу; потом один по единому совращались с большой дороги в сторону, избирая ближайшую и известную себе дорогу к своему жилищу, а я с Пановым и его семейством мало-помалу достигли обиталища моей жены. Что сказать, как мы друг друга увидали?
Восприяв в супружеские объятия друг друга, мы как бы окаменели и безмолвны надолго оба были, изливая только на грудь друг другу горькие, но приятные слезы, и едва-едва наконец я мог произнести: Здорово! Тут же притекли семеро детей, из коих каждый, упреждая один другого, лобызают мне в слезах руки и радостные восклицания произносят, воссылая благодарение Господу, что сохранил мою жизнь.
Я надеялся, что здесь, с любезной мне семьей, буду уже препровождать время покойно; но сверх нашего чаяния совсем противное повстречалось. Враги, как бы вслед за мной (целая дивизия со всеми военными орудиями) вступили в Купавну, которая от нашего жилища отстоит не более трех верст. Она была назначена, как говорят, зимовать здесь.
Неприятели начали делать всюду по окрестностям разъезды для добычи провианта и фуража. Страх, от сих беспокойных и опасных соседей, принудил нас из селения перебраться в леса, которые были непроходимы и в которые враги вступать очень опасались. В них мы жили, претерпевая частью голод, частью холод, до того времени, как неприятели выступили из Купавны в Москву, что было 10-го числа октября.
На 12-е число слышали удары с чувствительным потрясением земли; после узнали, что сие происходило от взорвания Кремля, хотя селение наше отстояло от Москвы за 28 верст. Узнали также, что злодей со всей своей сволочью бежал со стыдом от глада и страха из Москвы. С сего времени я начал отправлять, за болезнью приходского священника, божественную службу и свободно исполнять все таинства православного нашего вероисповедания.
Несколько дней занимался я должностью своей; потом услышал, что полиция и казаки в Москву давно вступили и привели все в первый порядок, то решился я к должности явиться. Итак, 20-го октября отправился в Москву и пришел к означенному купцу Зеленину, от коего узнал, что дьякон нашего собора, со мной вместе полоненный, Иван Андреев, живёт в доме князя Сергея Михайловича Голицына, отыскал его и, увидавшись с ним, оплакали общее бедствие горькими слезами.
Но как в Кремль никого еще не допускали, а в пустой и выжженной Москве прибежища для жительства со своим семейством нигде сыскать не мог; то, пожив у отца дьякона дня три, возвратился обратно в село Бисерово к жене и детям.
Сердечное прискорбие и скука в кругу моего семейства не давали мне покоя; а паче дороговизна съестных припасов (ибо пуд ржаной муки продавался по четыре рубля) принудила меня идти в Москву с тем намерением, чтоб просить у правительства пристанища и дневного пропитания; ибо 12 человек содержать совсем я был не в состоянии, отчего вторично приходил в совершенное уныние.
Прихожу, наконец, к вышеозначенному дьякону, который уже не со слезами, но с лицом, исполненным веселия меня встречает. Вопрошаю о причине таковой его перемены; но он одно повторяет, чтоб я шел немедленно в Никитский дом его сиятельства князь Юрия Владимировича Долгорукова, к его приехавшему из-за Воронежа домоправителю, который давно тебя ищет. Пошел и что слышу и вижу? Не могу без слез вспомянуть.
Его сиятельство предписал управителю, чтобы он непременно и верно разыскал поскорее: во-первых, жив ли я; во-вторых, цел ли мой дом и имею ли нужное к продолжению жизни, и ежели я не в числе убитых, или хотя и жив, по ничего не имею, то дать мне лучшие, какие токмо найдутся, способными к жительству комнаты, хлеба и деньги, на обзаведение домашних вещей.
Предписание золотыми литерами начертано быть достойно! Какое неожиданное благодеяние! Да воздаст ему Господь сторицей и исполнит все желания по сердцу его! В таком будучи отдалении, о мне памятовать! Какое прямо христианское сердолюбие к ближним! В такое критическое и смутное время заниматься мною! Нет! Милость сия и по смерти моей, и по ту сторону гроба моего, незабвенна будет, пред Отцом Небесным, а здесь тем паче, я должен чувствовать, что 5 лет по милости его сиятельства всем пользовался и жил покойно в его доме.
Истинность и справедливость сего описания свидетельствую всеми теми, которые в нем упоминаются. Благодарение Господу, они все в живых находятся. Любопытный или сомневающийся, да благоволит справиться и узнать от них.