Священник Николай Толстиков
Отступник
Дед тот был, как бы сейчас сказали, из пенсионерской группы «народных мстителей». Это те, кто на пенсию успел едва выскочить и – «пошла писать губерния» на кого бы то ни было во всякие инстанции, а пуще в районную газету. Витал слушок, что жители села со своим «селькором» не все здоровались: досадил он им, видать, основательно. Соринку в чужом глазу всегда хорошо заметно, не бревно в своем.
Редакция газеты затеяла слет рабочих и сельских корреспондентов, проще – внештатников. И меня, восьмиклассника, автора первых робких заметок, не забыли пригласить. В зале собрались десятка три человек; я – самый юный, сидящий рядом на стульчике серьезного вида старикан деловито пышные усы разглаживает.
Выступала какая-то бабушенция, наверное, старой закалки комсомолка и атеистка, призывала со всем прочим еще активнее бороться с происками служителей культа и всякими там религиозными предрассудками.
Следом – слово предоставили моему соседу деду. Тот, распушивая усы, неторопливо взошел на трибуну и заявил:
– Я ведь по молодости в церкву захаживал, свечки ставил и лоб крестил!
Время еще сугубо атеистическое: в зале, если кто не ахнул, то набычился осуждающе: дескать, какой ты темный был человек!
– Но и резко перестал! – выдержав значимую паузу, лукаво вывернулся дед. – Как же коммунизм-то строить?
И кто-то в зале тут же облегченно вздохнул: надо же, одумался вовремя!
О чем дальше ораторствовал старик, я уже точно не помню: вроде он осуждал кого-то…
Лет с того слёта минуло много. Слышал я, что этот «селькор» даже сук подрубил, на котором сидел: накатал начальству кляузу на заехавших на чаёк литсотрудников из районной газеты. Якобы те от него к чаю кое-что «покрепче» потребовали.
Подумалось: эх, дед, лучше бы ты тогда, в свое время, в храм не переставал ходить! Глядишь, и односельчане с тобой бы здоровались и с обидою бы не косились. И рука бы не подымалась кляузы строчить…
А на том слёте я с изумлением смотрел на отпыхивающегося после своей «речуги» старого «отступника» и не думал еще, что стану священником.
Верный
Отмаршировал в центре города парад в честь Дня Победы. Народ поспешил к «солдатской кухне», дымящейся возле ограды нашего храма. Тут же казаки среди прочих прохаживаются.
Выезжаем после службы в храме на микроавтобусе из ворот ограды, как вдруг подскакивает пожилой мужичок в форсистой казацкой форме; на погонах блестят большущие вензеля «А».
– Тебе, брат, подфартило! Атамана повезешь?! – громогласно кричит он в окошко водителю.
Казак, видать, уже достаточно наобретался возле «солдатской» кухни, принял боевые «сто грамм» и наверняка неоднократно. По проходу между креслами в салоне пробирался, подмигивая молодым прихожанкам. К одной подсел, снял фурагу с бритой до синевы головы. Пытаясь развлечь, начал было что-то говорить на ухо морщившейся от запаха табака попутчице, как вдруг вытащил из кармана носовой платок и, уткнувшись в него, чихнул капитально, на весь салон. Затем еще раз, другой, третий…
В перерывах успевал бормотать, извиняясь:
– Не бойтесь, я не заразный! Это аллергия на запах гвоздик. Подали вот…
В другой руке он держал букет карминно-красных цветов и старательно оберегал их от последствий своего «чиха»: брызги летели больше на попутчицу, чем на гвоздики.
Наконец, нужная остановка. Атаман нахлобучил фуражку, встал, приложил пальцы к козырьку, прощаясь с перепуганной девчонкой: «Честь имею!».
И опять, чуть ли не сотрясая автобус, чихнул напоследок.
Да подарил бы уж этой девчушке-попутчице в качестве компенсации за «развеселую» дорогу эти цветы!
Ан нет! Понес своей атаманше…