— И чего это она рассветилась? — нахмурилась Дарья Михайловна, глядя на окошки второго этажа обшарпанной, серой пятиэтажки. — Поди, случилось что… Придется зайти!
И, схватив уверенной, большой рукой пакеты с лавки, куда их до этого пристроила, чтобы передохнуть, Даша зашагала к дому.
Там, в двухкомнатной квартирке, крошечной, но много ли надо одинокой женщине, жила Екатерина Викторовна, работник местной библиотеки.
Вот удивительно, рассуждала Даша, шагая вперед, как иногда место работы подходит людям. Екатерина Викторовна серая, невзрачная, держится хорошо, достойно, но всегда как–то грустно смотрит, тоска в глазах. Дома у неё тоже сплошной аскетизм, как в келье у монахини, только книги эти, чтоб их! Везде книги, даже на стульях иногда, на подоконниках, на полу… Если в библиотеке списывают старье, Катька вечно тащит всё домой, гладит эти книжонки, что только не целует их. А может и целует, только когда никто не видит. Словом, Катерина немного «не от мира сего». Таким и место в библиотеке, где нельзя шуметь и разговаривать. Катя не любит больших компаний. Если Даша приводит её в гости, то Катя сразу забивается в уголочек, тянет малюсенькими глоточками из бокала коктейль, ни с кем не разговаривает, кивнет только, улыбнется опять как будто вымучено, а через полчаса уж и след её простыл. Не приспособленная она к жизни, не умеет получать удовольствие. Поэтому и одна, и семьи нет, и никто на неё не смотрит.
Себя же Дарья Михайловна причисляла к «предприимчивым оптимисткам»: настроение постоянно хорошее, бодрое, голос командный, голова работает быстрее, чем в кассе считают зарплату, которую Даша получает за свой труд на хлебозаводе, сил тоже хоть ложкой ешь, здоровье не шалит, выпить не против, но меру знает, да в хорошей компании, да в кругу близких, да под закуску… А готовит как! Вроде простые блюда, а выходит вкусно и питательно, все хвалят… А поёт!!! Голос сильный, глубокий, ноты высокие, правда, не берет, но и не надо, не Зыкина с Ведищевой, «заслуженную» всё равно не дадут, а для компании сойдет. Работы грязной не гнушается, не то, что Катька! Та тряпку половую едва руками возьмет, вся скривится. Говорит, что спина болит, мол, наклоняться тяжело, а Даша–то знает, что это от «графской» брезгливости. Говорят, у Катерины в роду графья были, да всех их своевременно раскулачили, хоромы отдали рабочему классу и жить научили по–человечески, как все, как Даша живет. Но вот эти замашки, тяга к «прекрасному», какому–то надуманному, эфемерному осталась. Ну ничего, и это скоро повыветрится, дайте только срок!
А в Дарье Михайловне уже всё прекрасно изначально. И формы хорошие, не костями гремит. В общем, не женщина, а мечта любого нормального мужчины! Если бы Бог опять создавал Еву, то выбрал бы, безусловно, Дашин типаж!
Дарья Михайловна скрипнула дверью подъезда, поудобнее ухватив сумки, стала медленно подниматься на второй этаж, прислушалась. Где–то работал телевизор, смотрели «Новости», выше плакал ребенок, ещё где–то ругались мужчина и женщина.
— Ну хорошо же! Живет дом, шевелится! — довольно кивнула Дарья Михайловна, подошла к нужной двери, хотела позвонить, но тут заметила, что дверь приоткрыта, совсем чуть–чуть, но из–под неё хорошо виден тоненький, точно карандашом по линейке начерченный лучик света. Он доходил до самых Дашиных мысочков и как будто упирался в них, толкая назад.
Из глубины квартиры доносился Катин голос, она что–то быстро говорила, смеялась даже.
— Ну это уже ни в какие ворота не лезет! Дверь нараспашку, гутарит там с кем–то, поди, жулье какое пустила! Или ещё чего похуже…
Что может быть похуже жуликов в квартире библиотекаря, Даша и сама не знала, но всё равно решительно распахнула дверь, выпустив наружу целый поток теплого, желтого света. Женщина зашла в прихожую, пристроила свою ношу в углу, огляделась. И замерла.
В прихожей стояли мужские ботинки. Господи! Самые настоящие мужские ботинки, поношенные немного, с изломчиками на темно–коричневой коже, но чистые, аккуратные.
Дарья Михайловна принюхалась. В воздухе пахло мужчиной. Но это был не привычный Даше тяжелый запах, обычно исходящий от грузчиков на хлебозаводе, а настоящий мужской запах — немного табачный, немного одеколон, чуть–чуть шерсти, видимо, гость в костюме, и… И что же ещё? Нет, не понять…
Даша поджала губы. Нет, каково?! Катька притащила в дом какого–то интеллигента? Где взяла? Как вообще ей смелости–то хватило? Да она же глупая, Катька–то! Ещё совратят её, да и бросят одну куковать, а там ребенок, безотцовщина, народится…
Даша уже представила себе, как выбивает Катиному сироте место в саду, как ругается с воспитателем, что Сашеньку (Почему–то должен был родиться именно мальчик, и назовут его Сашей, уж Даша настоит!) обижают в группе, что ноги постоянно он застужает в этом их саду… А дальше школа, выбрать тоже надо хорошую, а Катька ничего в этом не смыслит, придется опять Дарье Михайловне пороги обивать… Нет! Одни беспокойства от этих Катиных знакомств, не нужны они!
— Катерина! Катя! — громко позвала гостья. — Иду, гляжу, дверь открыта, случилось у тебя чего? Отзовись, Катя!
В комнате притихли, потом раздались торопливые шаги, распахнулась деревянная, выкрашенная в унылый светло–розовый цвет дверь. В коридор выглянула Катерина Викторовна, немного удивленно кивнула Даше.
— Вы? Дарья Михайловна, а как же вы здесь? И поздно уж, а вы не дома… — Катя была как будто смущена, да и выглядела, как показалось подруге, немного неопрятно что ли, вон, прядка выскользнула из всегда «прилизанного» «пучка», и рукава блузки Катя засучила. Зачем?..
— Да говорю же, иду, смотрю, у тебя везде свет! Я подумала, что помощь нужна, мож ты заболела. Обычно темень, а сегодня… Ой, здрасте…
Даша только сейчас разглядела стоящего за Катиной спиной мужчину. Стриженный под «бокс», с оспинками на лице, выбрит чисто, рубашечка голубенькая…
— Добрый вечер, — поздоровался тот. — Ну что, Екатерина Викторовна, собирайтесь потихоньку. Завтра–послезавтра начнем перевозить. А сейчас мне пора, извините…
— Да погодите убегать! Вы, собственно, кто будете? Катя, дай–ка пройду, сяду, ноги не держат. Я ж смену на «хлебке» нашем отстояла, потом к вам сюда по лестнице поднималась, сумок накрутила опять же… Кать, принеси попить, а я пока с гостем твоим посижу. Да опусти ты рукава! Что за вид?! — шепнула она уже в самое Катино ухо.
Хозяйка быстро поправила одежду, даже воротничок застегнула на последнюю пуговицу.
А Дарья Михайловна тем временем кофточку наоборот распахнула, вдохнула ещё раз этот самый «мужской» запах и шагнула мимо Кати в комнату. Гость посторонился, пропуская её вперед.
— Дарья Михайловна, Катина подруга, — представилась Даша, протянула руку. И так протянула, как для поцелуя. Но мужчина только пожал эту крупную, с полненькими пальцами ладонь, лобызать не стал.
«Не из «графьев», значит, — подумала Даша и даже обрадовалась. — Ну их, эти высшие сословия! Нам бы чего попроще!»
— Андрей Федорович, — в свою очередь представился гость.
— Очень приятно. Очень! — Даша старалась улыбаться мило и кокетливо, но выходило пошловато.
Андрей не смог сдержать улыбки.
— Знаете, — продолжала между тем Дарья Михайловна, — это даже необычно. Вы здесь…
И замолчала. Паузы в нужных местах будоражат мужской интерес. Еще надо сесть красиво, да только у Катьки мебель вся какая–то мелкая, не под стать Дашиному пышному телу.
— И как же вы сюда попали, Андрей Федорович? — поинтересовалась наконец она, пристроившись на стуле.
— Я в каком–то смысле коллега Екатерины Викторовны, я из Государственной библиотеки, — пояснил Андрей.
— Да что вы говорите?! — как будто восхитилась Даша, а сама подумала:
«Мужичок не простой, отхватила Катька…»
— Из самой Государственной Библиотеки?! А чего ж вам наша Катя сдалась? — не отставала Катина подруга.
— Я здесь по важному делу. Понимаете, те книги, что спасла Екатерина из библиотеки, когда их хотели выбросить, оказались редкими, очень ценными изданиями, особенно одна, если вы понимаете, о чем я. — Мужчина почему–то как будто насмешливо поглядывал на Дашу. Ей это не понравилось.
— Отчего же не понять? Понимаю. Сама помогала ей таскать эти связки на второй этаж. Руки все веревками порезало, потом неделю в себя приходила. А что же вы не следите, что в ваших библиотеках выбрасывают?! Поди, из «Государственной»–то и не видно, что на местах творится? — Даша осуждающе покачала головой. — А Катя, вон, откопала, сохранила, ну, то есть, мы с ней. Она, Катерина–то, женщина скрупулезная, очень начитанная, вы заметили? Но очень уж одиночество любит. И видите, как живет? Неуютно как–то. Вот я так не могу, у меня всё для гостей, для людей, дорогих сердцу, приспособлено! — Дарья Михайловна многозначительно приподняла черные, как углем нарисованные бровки. — А здесь одиночество в самом унылом его проявлении. Катя наша отшельница. Вот хожу к ней, помогаю, в люди иногда вытаскиваю, — расщедрилась на пояснения Даша. Она говорила так, как будто Катя — полоумная или немощный инвалид, все её бросили, а Дарья одна убивается, ухаживает. — И вот эти книги… Везде книги, зарастёт скоро ими. Иной раз смотрю, все женщины на Восьмое марта цветы с работы несут, а наша Катюша талмуды эти. И складывает, складывает, гладит, как с детьми, с ними, понимаете? А я помогаю… Ну куда ей одной справиться… Вот и недавно списание было, тащили по льду, по снегу… Нет, я предлагала такси взять, но денег, сами понимаете, у нас нет особо, одни живем, тяжело… Катюша несчастная, она как мышка, забивается в свою библиотеку. Она эти книги, понимаете, она их за сокровище, держит. Смотрит на них, как я в церкви на иконы. Понимаете, нет?
— Да, конечно, я понимаю, — кивнул Андрей.
— Так вот, несли мы всё это, — Даша обрисовала пальцем в воздухе круг, — в метель, спасали, так сказать, достояние. Я своим платком прикрывала тексты–то священные…
Дарья даже по–настоящему стала гордиться собой, что тоже «спасала», тащила, волокла и бухала связками по ступенькам, проклиная свою ношу, но не выбросила же их по дороге, доплелась, плюхнула книженции у Катькиной двери, обругала ещё и Катерину, и библиотеку, взяла обещанные деньги, да и ушла. Под Масленицу дело было, дома блинов напекла, позвала соседа, посидели потом хорошо, а Катя в своих книгах барахталась, всю Масленицу прошляпила.
— Почему священные? Хотя… Значит, в тоже причастны? Это хорошо. Спасибо! Я тогда могу вам премию выписать! — ответил Андрей, протянул руку. — Спасибо за содействие охране культурного наследия, так сказать.
— Премию? — Даша вздрогнула, подалась вперед, засияла, тоже протянула руку, пожала Андреевы тонкие длинные пальцы. Ну надо же, как вовремя! Ей туфли к лету покупать нужно, да и кое–что в дом бы приобрести… — А велика ли премия? Да вы знаете, я, конечно, Кате подруга, но… Собственно, сама, одна эти книги и таскала. Катерина все больше у нас по описям да вздохам. «Ох, как жалко, что списывают… Ах, как обидно… Несите, Даша, несите…» Вот я и несла. Устала тогда, наломалась ужасно. Я же уже это сказала?
Андрей рассеянно кивал, рассматривая корешки стоящих на полках книг. Некоторые он, как и Катя, поглаживал, другие поправлял, как будто они солдаты в строю, и должны быть в порядке. Наконец выудил одну, стал листать.
— Так что за премия? — напомнила о себе Дарья Михайловна.
— Премия… Награда найдет своего героя, награда рыцаря найдет… — пробормотал мужчина, обернулся. — Вам премия будет, около десяти тысяч, я распоряжусь. Нужно только бумаги подать, не забыть.
— Десять тысяч? — Даша даже не знала, радоваться ей или огорчаться.
— Да. Вы поступили благородно и правильно, спасая ценную литературу. Здесь, на этих полках, много исторических трудов, которые пригодятся ученым, а вот английские сказания, редко где сейчас издают. И вот эта книга тоже вряд ли есть ещё где–то… — Андрей хотел ещё что–то сказать, но тут пришла Катя, принесла поднос с чашками и пирогом на веселом, в синий горошек, блюде.
Чашки тоже были праздничные, кобальтовые, с золотой сеточкой и ободком по верху, с блюдцами и маленькими ложечками. На блюдца разложили кусочки пирога, расселись за столом. Катя налила всем заварки чайничка того же сервиза.
— А тебе сколько, Кать? — ничуть не стесняясь гостя, спросила Дарья Михайловна, откусила от пирога, облизала пальцы. — Мне десять заплатят, ну за то, что книги твои волокла, — пояснила она.
Екатерина Викторовна как–то смущенно посмотрела на Андрея, как будто просила его о помощи.
— А Екатерине Викторовне за содействие культуре выделили квартиру! — улыбнулся мужчина. — В Москве.
Дарья Михайловна даже поперхнулась, закашлялась, стала бить себя в грудь, раскраснелась.
— Чего? — прохрипела она. — Я не поняла, кому квартиру?
— Екатерине Викторовне. — Андрей посмотрел на часы. — Извините, мне пора. Значит, завтра приеду уже с машиной, все опишем, заберем. А вы отдыхайте пока, Катя… — Он назвал её по имени, но потом поправился. — Екатерина Викторовна. Отдыхайте. Сами ничего не носите, я грузчиков вызову. До свидания. Дарья Михайловна, а вам, как обещано, будет премия. Не провожайте, я сам.
Даша подождала, пока захлопнется дверь, потом подняла голову, уставилась на Екатерину тяжелым, суровым взглядом.
— Ты что, подруга, совсем потерялась в этом своем книжном мире? Плесенью надышалась? — прорычала она, медленно встала, уперла руки в бока. Её как будто ослепило, так уж обидно стало, что кому–то «всё», а кому–то десять тысяч только.
— Дарья Михайловна, что вы говорите? Я тут при чем? — прошептала Катя, сделала пару шагов назад.
— Как это при чем?! Значит, я тебя тогда из–под трамвая вытащила, я тебе помогала, чем могла, а ты за меня и просить не стала?! Это что ещё за новости?! — Даша хватила кулаком по столу, зазвенели кобальтовые чашечки, затряслись, обвалилась в маленькой вазочке горка из сахарных кубиков.
— Да как же, Дарья Михайловна! Вы же тогда меня под трамвай и толкнули, спешили очень, а я на вашем пути попалась, да с книгами… Потом опомнились, стали вытаскивать. Хорошо ещё, что водитель оказался умелым, затормозил, а то бы и некого было уже вам сейчас ругать! Да, вы иногда помогали мне таскать книги, за что я вам премного благодарна и всегда давала деньги за вашу э… Помощь. Но… — Катя выпрямилась, даже как будто стала шире в худых, костлявеньких плечах. — Но я совершенно не могу повлиять на то, что решили Андрей Федорович и его руководство. Это вышло как–то случайно…
— Случайно?! Случайно, говоришь? — Дарья Михайловна даже взвизгнула, дернулась, как будто у неё тик, прищурила глаза. — Вот и вся благодарность за то, что я тебя, мышь серую, по гостям таскала, хоть с мужиками плечами потискаться, портвейна попить, а не этот твой противный чай хлебать и пирогом закусывать! — Тут она схватила чашку, синенькую, с золотой сеточкой и ободочком, из сервиза, который Катя привезла с собой из Обнинска, когда её направили сюда, в Тихонов, работать в библиотеке, и бросила её на пол, с размаху, специально, чтобы разбилась…
Катя ахнула, прижала руки к груди, замотала головой.
— Что же вы делаете?! Зачем? Перестаньте! — зашептала она, но Дарья Михайловна не угомонилась, пока не перебила весь сервиз, и теперь стояла, вытирая руки о свою кофту, раскрасневшаяся и злобная.
— А то и делаю. Тебе–то зачем теперь это всё? Ты ж у нас в столицу поедешь! Книжонки спасла, видите ли… Тебе и хата, и мужчина, этот Андрей Федорович, я же видела, как он на тебя смотрит. «Катя, то, Катя, сё…» — передразнила она столичного гостя. — А мне что? Я же с тобой дружила, Катька, уж как умела, так и дружила, может порой была резковатой, но какая есть, думала, нужна я тебе, а выходит…
Дарья Михайловна всхлипнула, повозилась в прихожей и ушла. Дверь хлопнула так гулко, что Катя вздрогнула, застыла, потом, точно опомнившись, кинулась на колени, стала собирать осколки, поранилась, бестолковая, неуклюжая, совершенно некрасивая Катька, закусила губу и расплакалась…
С Дарьей Михайловной они познакомились зимой, два года назад. Даша тогда волокла домой елку, очень спешила, потому что скоро по телевизору должны были показывать её любимый сериал, а Катя оказалась на её пути. Катерина шла медленно, потому что её сапоги ужасно скользили по наледи. Она балансировала с двумя связками книг в руках, и тут кто–то толкнул её в спину, Катя упала прямо на рельсы. Зазвенел невдалеке трамвай, истошно, оглушительно, закричала какая–то женщина, толпа замерла, Катя закрыла глаза. Она барахталась в снежной мешанине, не выпуская из рук связки книг, и всё ждала, когда её, как Берлиоза, переедет трамвай. Она много раз читала «Мастера и Маргариту» и на этом моменте всегда сглатывала, представляя весь ужас, который испытывал персонаж. А теперь она и сама его испытала, этот ужас. Даже спина вспотела, а шарф противно кусался шерстяными нитками.
— Да чтоб тебя, растяпа! — прохрипели над её ухом, и чья–то рука выудила из сугроба Катю вместе с книгами. — Куда завалилась? А потому что не надо спать на ходу! Шевелись! Что там у тебя? Книжки? Учителка что ли? Чего молчишь?
Дарья Михайловна в огромном черном пальто и платке на голове орала прямо Кате в лицо, отчитывала её за неуклюжесть, нерасторопность, специально кричала так, чтобы прохожие поняли, что это не она, не Даша, толкнула Катьку, та просто сама упала.
— Недотепа ты, девчонка! Ну, идём!
И вот они уже, как две подруги, только одна возрастом намного старше, рядом с ней Катя выглядит подростком, идут куда–то. Катерина тащит книги, а Даша — елку. Дарья Михайловна хохочет, что–то рассказывает, Катя молчит, кивает. У неё болят разбитые коленки, ими она приложилась к рельсам, и на ногах теперь, наверное, синяки…
Дарья Михайловна довела Катю до дома, попрощалась, сказала, что потом ещё зайдет.
Катерина бы о ней и забыла, но ведь, и правда, зашла. И сидела в этой самой комнате, пила чай, ела принесенные с собой плюшки, рассуждала о книгах, о том, что читать их некогда, что ими бы печки топить, книгами этими.
— Что вы! — всплескивала руками Катя. — Книги — это целый мир! Это же… Это… Нет, вы просто не читали хорошую книгу! Вот! — Она показала на полку, которая, того гляди, упадет под тяжестью стоящих на ней томов и томиков. — Выбирайте! Можете взять любую и оставить себе.
Даша взяла. Толстенный сборник про лекарственные травы. Тащить его домой оказалось неудобно, но зато там, на кухне, Даша, полистав немного свою добычу, подставила его под горшок с геранью, чтобы был поближе к солнцу. Скоро горшок треснул, книгу залило, и Дарья Михайловна её выбросила.
С тех пор Даша исправно навещала свою «подругу», помогала ей с книжками, хотя ругала их последними словами, деньги за свою помощь брала, не стеснялась, водила Катьку в гости, усаживая за столом рядом с каким–нибудь мужичком. Пыталась составить Катино счастье? Возможно, да. А, возможно, просто наблюдала, забавлялась Катиной неловкостью, смущением, робостью. Словом, дружила... И радовалась, что не одна она такая — одинокая.
А Катерина не могла ей отказать, как будто это она, Катя, тогда кинула Дарью Михайловну под трамвай. И терпела её брань в сторону художественной литературы, пыталась читать Даше вслух красивые отрывки, но та только пожимала плечами и шумно втягивала чай…
А потом какой–то старичок принес в библиотеку книгу, некую опись драгоценностей княжеской фамилии, с прекрасными рисунками и завитушками у заглавных букв.
— Оставьте у себя. А то, боюсь, помру, и книгу эту выбросят, — пояснил старичок свой странный поступок. — Она мне от бабушки досталась. Что за род такой, и где эти украшения, мне неведомо, но красота неимоверная. Вы уж, Катя, сохраните!
И ушел, а Катерина весь вечер рассматривала диадемы, ожерелья, серьги и подвески, пусть черно–белые, но выписанные с такой тщательностью, что как будто прямо тут, на листе бумаги, и лежат сейчас перед зрителем.
На следующий день в библиотеку заявилась Дарья Михайловна, нахмурилась, сказала, что в зале душно и пахнет псиной, скинула сумки на стул, шлепнула на перед собой завернутые в бумажный пакет беляши, принялась есть. Выпачканными в жиру пальцами потянулась, было, к принесенной тем пожилым человеком книге, но Катя тут же отодвинула Дашину руку.
— Не трогайте, прошу вас! Это же такая красота, да и издание старинное, я думаю, таких книг единицы, — восторженно заговорила она.
— Ой, Катерина! Ну уморила! Единицы… Значит и не нужны они. Чего там? Цацки? Ерунда! Такие наденешь — мигом в подворотне тебя и кокнут. Ой, простите! — Дарья Михайловна улыбнулась сидящим за столами людям. — Я буду говорить потише. Выкини ты эту книжонку, от нее псиной и пахнет, кстати!
— Нет, что вы! Дарья Михайловна, по правде говоря, тут нельзя есть, это же читальный зал! Вы бы прошли в кафетерий…
Катерина не была размазней. Просто она была… Ну… Интеллигентная, что ли… Да и потом, из–за своей замкнутости в этом городе подругами она не обзавелась, но вроде бы сблизилась с Дарьей, та постоянно держалась рядом, напоминала Катерине её тетю, простую, говорливую женщину, приезжавшую к ним на святки и лепившую пельмени. Бесконечные в своем количестве, один к одному пельмени, непременно с сюрпризом… Катя сидела на табуретке рядом с тетей, слушала, как та тяжело, со свистом дышит, и следила за её руками, ловкими, быстрыми…
Тети уже нет в живых, а Дарья Михайловна на неё похожа, так пусть будет рядом, если хочет. Катя потерпит.
Что тянуло Дарью Михайловну к Катерине? Она сама не знала, не могла сформулировать, но, наверное, вот эта Катина «инокость». Все вокруг живут заботами, колготятся чего–то, мотаются по жизни, а она как будто в стороне, всё у неё в голове герои, судьбы. У других дома заботы, кастрюли, не штопанные носки и скандалы, а у Кати книги. Интересно бы вот так пожить или хотя бы краешком глаза понаблюдать за этой жизнью…
… Месяца два назад Екатерина Викторовна написала письмо в исследовательский отдел центральной библиотеки, в котором подробно изложила содержание книги, указала год её издания, в конце поинтересовалась, не представляет ли эта книга ценности для искусства.
Ответа долго не было, потом пришел конверт от некоего Андрея Федоровича Гагарина. Оказалось, что он занимается исследованием семейных ценностей, украшений именитых людей, и Катина книга для него просто клад.
Катерина обрадовалась, как ребенок, нашедший бабушкину иголку на темном дощатом полу. Она даже закатила себе маленький пир — купила любимый торт, заварила кофе и сидела в кресле допоздна, глядя в темное окошко…
Андрей Федорович приезжал к ней раза три, сначала всё топтался в библиотеке, изучал книгу, перекидывался фразами с самой Катей, с другими работниками, потом пригласил Катерину в кафе, потом в кино. Дарья Михайловна его и не замечала тогда, мало ли кто трется у Катьки в читальном зале…
А вот теперь… Теперь он приехал и сказал, что книга оказалась бесценной, что–то там твердил про экспертизу и про то, что Кате причитается награда.
— Да что вы! — рассмеялась она. — Какая награда?!
А Андрей просто взял и поцеловал её… И награду свою потом обозвал квартирой…
Сейчас же он ушел, а Катерина ползала на коленках по полу и собирала осколки кобальтового фарфора. Острые кусочки царапали ладони, Катя, закусив губу, всхлипывала… Даше обидно, это понятно, но зачем же так? Зачем?..
…Машина за Екатериной Викторовной и вещами пришла на следующее утро. Андрей лично проследил, чтобы всё уложили аккуратно, и ничего не потерялось.
— А где найти эту Дарью Михайловну? — поинтересовался он наконец. — Она, как я понял, женщина пронырливая, непростая, но раз уж помогала хоть как–то, то отметим это перед народом.
— Дарья Михайловна на хлебозаводе работает, — пожала Катя плечами. — И она, мне кажется, просто одна устала быть, вот и злится. Очень сильно злится…
— Ладно. Разберемся. Хлебозавод? Тогда я туда грамоту отправлю и премию. Семен Гаврилович! — позвал он сидящего в машине крупного мужчину в кожаной куртке, краснолицего и губастого. — Сгоняй на завод, выясни там все.
Мужчина кивнул и пропал.
— Екатерина Викторовна, если у вас всё, то садитесь, поехали. До вечера бы успеть разгрузиться! — позвал Андрей женщину. Та кивнула, села в кабину грузовика.
С Дашей прощаться она не захотела, было обидно и за сервиз, и за то, как та на неё кричала…
… Дарью Михайловну вызвали в кабинет директора, Егора Петровича, сразу после обеда. Она нехотя вошла, поправила шапочку на голове, одернула халат.
— Даш, а тут по твою душу! — не здороваясь, сообщил Егор Петрович. — Говорят, заслуги перед культурой имеешь. Так?
Даша неуверенно кивнула. Вчерашняя сцена так и стояла перед её глазами, было стыдно.
— Имеешь, имеешь, не прибедняйся. К тебе человек приехал. Ну, где вы там, Семен Гаврилович? Вручайте. Митинг, Дарья Михайловна, извини, собирать некогда, народ жаждет хлеба. Считай, я твой благодарный зритель. — Директор зааплодировал, из–за его спины вынырнул Семен, рассматривающий до этого какие–то гравюры на стене, протянул Даше папку.
— Вот вам грамота, и там же деньги. Спасибо за вашу работу, так сказать… — сказал краснолицый, губастый мужчина, хотел, было, уйти, пока Егор Петрович хлопает в ладоши, и Даша тоже хлопает, только глазами, но она вовремя спохватилась.
— Ой! Спасибо! Да разве я заслужила… Да я только… Это всё Катерина Викторовна… Но… Извините! — Дарья бросилась вслед за Семеном, даже с директором не попрощалась. — Извините, а вы плюшки с корицей уважаете? Давайте, я вам организую! Вкусные, только–только вытащили. А?
Она почти уже бежала за краснолицым, он шагал широко, уверенно, а потом вдруг остановился. Даша чуть в него ни врезалась.
— А организуйте. И чаю. Страсть, как хочу чаю! — кивнул он…
Андрей Семена так и не дождался, уехал без него. Дел невпроворот, Кате надо помочь устроиться, потом решить, когда в ЗАГС пойти, надо же заявление подавать, а то Катя оказалась во многих вопросах щепетильной, упрямой. Но это даже хорошо, характер, однако!..
… А Дарья Михайловна на следующее утро проснулась не одна, впервые за много лет с кем–то вдвоем, сладко потянулась и зевнула. Одеяло рядом с ней колыхнулось, захрапело.
Нет, всё же хорошо, что Катька тогда Дарье Михайловне на пути попалась, через неё вот знакомства какие!
— Сёма… — позвала тихо Даша. — Сёмушка… Ты завтракать будешь? Я мигом сварганю…
Семен Гаврилович невнятно ответил. Дарья Михайловна расплылась в улыбке, вздохнула.
Вот оно, счастье настоящее, а Катька всё в книгах его искала. Нет такого в книгах, и не будет. С сервизом только нехорошо получилось, да и вообще наговорила Дашка по злобе лишнего. Надо это исправлять.
— Сём, — прошептала она на ухо своему кавалеру. — Ты не знаешь, где можно купить сервиз, синий такой, модный.
— Зачем? — прокряхтел Семен.
— Я Катькин перебила весь. Уж очень обидно было, что ваш Андрей на неё глаз положил, и квартиру ей дали, и вообще… А теперь стыдно. У меня премия есть, на неё и куплю.
— Перебила?! Ну ты даешь! Горячая какая… Тебе под руку попасть страшно! Найдем сервиз, на свадьбу им подарим. Наша–то когда будет, а? Я человек ответственный, просто так с девицами не кручу…
Даша даже заскулила от этого «с девицами». Она — девица, и её зовут замуж! Надо же, как в романах, что Катька ей читала… Может, и не зря она книги эти спасала, а? Может, и про жизнь они… Но Дашина жизнь будет намного лучше! Только бы сервиз достать, а то совесть замучает, да и извиниться надо, нехорошо расстались, так подруги не поступают, а они с Катей подруги, Даша, по крайней мере, очень бы хотела ею быть…