Учусь выбирать непривычные книги, и по рекомендации Университета Шторма познакомилась с рассказом Г. Л. Олди «Давно, усталый раб, замыслил я побег».
История абсолютно не похожа на то, что я обычно выбираю. Сейчас расскажу, что для себя поняла, а потом пойду почитаю отзывы людей поумнее меня.
Внимание: будет много спойлеров, как и во всех отзывах блога. Статья не ставит целью порекламировать интригующее произведение. Хочу поделиться размышлениями о прочитанном, а это невозможно без пересказа.
Итак, перед нами психоделическое повествование о докторе, который работает в дорогой лечебнице для душевнобольных, а на досуге делает искусные манекены голов наиболее интересных пациентов.
Последний случай в его практике – поразительно одарённый мужчина, который лепит из пластилина настоящие произведения искусства. Больной рассказывает, что раньше он жил в другом месте. Там существа, которых, он лепил (называет их «големчиками»), двигаются, пугаются, играют, ведут себя как живые. В этом месте живёт ещё бабка, которая лепит звериков. Там есть и некий называтель, дающий слепленному имена.
Наступает день, когда за пациентом приходит бабка. Та самая, делательница звериков. И доктор, приняв приглашение больного, сам попадает в это странное место.
Читала и не могла отделаться от чувства, что мне не нравится. Хотя, вообще-то, я люблю всё это, чтоб много символов, и чтоб гадать, что курил автор в процессе работы над рассказом.
Попробую растолковать себе, почему.
Итак, доктор. Что мы знаем о нём?
Профессионал. Автор нашумевшей работы о сравнении редких восточных практик и психоанализа, причём, в обеих областях не теоретик, а блестящий практик. В то же время, он одинок. В свободное время в тиши комфортного кабинета делает реалистичные манекены голов людей, которые интересны ему, как пациенты и собеседники.
Недели две назад, не знаю, совпадение это или случайность, попалась мне лекция про архетип «мёртвой головы» в фольклоре. Как правило, в сказках и легендах герой хоронит мёртвую голову, в ответ получая совет или волшебную вещь, например, меч.
Здесь этот архетип словно вывернут наизнанку. Доктор «делает» голову-манекен, будто наделяя её отдельной жизнью. Не хороня мёртвое, а наделяя псевдожизнью. Словно туземцы, бальзамирующие головы убитых врагов. Зачем? «Уловить душу» интересного собеседника? Ведь дружеских, просто человеческих отношений вне парадигмы «врач – больной» у него нет.
Не правда ли, есть странное сходство с пациентом, который точно так же лепит «големчиков» из неживого – куска двери, кроватной ножки, бетона, обрывков линолеума.
Эта выворотность, изнанка видится мне и при рассказе о «той стороне». Зверики и големчики – несомненно, творения. Называтель – тоже аллюзия на Творца. Что же это за место такое, может, Эдем и есть? И каждый, кто туда попадает, творец? Вот и доктора взяли, пусть тренируется.
Что мне мешает принять рассказ как версию изысканного эскапизма, «побега» в иное бытие, к своим, в мир творцов?
Во-первых, как ни странно, эстетика. Творения и бабки, и пациента, и доктора – «твари» в первоначальном безоценочном смысле слова. Они уродливые, негармоничные, а «головы» психоаналитика и вовсе отталкивают.
Во-вторых, фаталистичность. Творцу-лепителю всё равно, что станет с материалом. Больной слепил големчика, оставив за собой разруху: отодрал половину двери, вырвал кусок линолеума, ножку кровати. Бабка лепит горгулью из двух собак и стаи птиц, ей всё равно, хотят ли они стать частями иного существа. Ей важен новый зверик, изготовленный под необходимый функционал – долететь до удалённого места.
А ну как и мы – всего лишь манекены, не имеющий своей воли материал для големчиков? Неприятно, однако.
А, может, нет в рассказе никакого Эдема? Есть лишь те, кто мнит себя творцом, суть иным, нежели другие люди, а сам не в состоянии постичь эстетику мира, удовлетворение труда, построить человеческие отношения? И доступен такому бедняге, лишь способ ложного контроля над внешним миром, через попытку сделать будто-живое. Неловкую движущуюся куклу.
Рассказик небольшой по объёму, если найдёте время прочитать, интересно будет обменяться мнениями.
