Иногда кажется, что мир создан для того, чтобы дразнить людей вроде Леры. Например, весной. Весна — это время, когда природа просыпается, птицы поют, а Лера чихает. Она чихает так громко, что голуби на подоконнике взлетают, словно её нос — это стартовая площадка для птичьих ракет.
Лера ненавидела клёны. Нет, не все — только те, что росли под её окном. Каждое утро она просыпалась с мыслью: «Опять ты, рыжий ублюдок». Рыжий — потому что осенью его листья становились огненными, будто дерево издевалось: «Смотри, какая я красивая зараза!»
Но однажды Лера узнала, что её личный враг — результат великой советской путаницы.
Как деревья стали оружием
Всё началось в 1965 году, когда какой-то чиновник в очках и пиджаке на два размера больше решил: «Нам нужны клёны! Как у них!» «У них» — это у капиталистов, где, как писали в газетах, даже деревья были «идеологически неверными».
Но вместо того чтобы закупить благородный Acer rubrum с его канадским шармом, СССР получил партию Acer negundo — клёна ясенелистного. Это было всё равно что заказать Ferrari, а получить «Запорожец» с нарисованными гоночными полосками.
— Почему? — спросила бы Лера, если бы могла вернуться в прошлое.
— Экономия! — ответил бы чиновник, поправляя галстук. — Растёт быстро. Неприхотлив.
Неприхотлив. Вот слово, которое сводило Леру с ума. Дерево-то неприхотливо, а она? Она должна была каждую весну запирать окна, глотать таблетки и объяснять коллегам, что красные глаза — это не потому что плакала, а потому что «опять этот чёртов клён».
Однажды ночью, когда нос отказался дышать, а глаза горели, как угли, она загуглила: «Почему в СССР сажали клёны-убийцы?»
Первая же ссылка привела её в архив городских документов. Там, между отчётами о плане озеленения и списками «ударников труда», она нашла его — тот самый акт о закупке саженцев. Строка, перечёркнутая красным карандашом: «Acer rubrum — отклонено». Рядом пометка: «Слишком дорого. Заменить на Acer negundo».
— Значит, это была не ошибка, — прошептала Лера. — Это был выбор.
На следующее утро Лера вышла во двор с ножницами и намерением «сделать дереву стрижку». Но, увидев детей, играющих под его кроной, остановилась.
— Ты же не виноват, — сказала она клёну, пнув ствол. — Тебя просто поставили не на то место.
Теперь Лера знала правду. Её война с клёном стала чем-то большим, чем борьба с аллергией. Это была война с абсурдом, с системой, с людьми, которые когда-то решили, что «дешевле» — значит «лучше».
Но однажды, в особенно солнечный день, она заметила, что дерево цветёт не так яростно. Может, город наконец начал заменять их на те, что не стреляют пыльцой. Или может, это Лера просто научилась дышать глубже.
— Ладно, — сказала она, глотая таблетку. — Может, ты и не враг. Может, ты просто жертва обстоятельств. Как я.
И дерево, будто поняв, качнуло веткой, сбрасывая на неё лепесток.
Мы все воюем с чем-то невидимым: с пыльцой, с прошлым. Но иногда достаточно узнать, что твой враг — не чудовище, а просто результат чьей-то ошибки. И тогда, возможно, станет легче дышать. Хотя бы на пару дней. До следующего чиха.