Тетю Клаву мы всем поселком жалели. Судьба у нее – врагу не пожелаешь. Всю жизнь с извергом прожила.
Бил ее муж смертным боем. Все слышали крики, доносящиеся из распахнутого окошка: «Ой, боюсь, боюсь! Убивают!» Мы, соседи, поначалу пытались прийти на помощь: в дверь шумной семейке колотили, участкового вызывали. Потом поняли, не наше это дело, не нужна им помощь, сами разберутся.
Пытались с Петром Максимовичем поговорить. Голову опустит и молчит. Чужая душа – потемки. А тетю Клаву утешали как могли. Кто словами, кто угостит чем. Я сама ведро картошки ей раз отнесла, банку малинового варенья, копеечку подкидывала, если могла. Пенсия-то – одни слезы. Душа за нее болела. Махонькая такая старушонка. Лицо все время платком замотано. От людей синяки свои прятала. Что за жизнь такая...
Возвращалась тут совсем уже в потемках. В доме тети Клавы снова карусель: крики, посуда бьется. Подбежала и заглянула в окошко, шторками не задернутое. Жалко одна была, кому рассказать — не поверят. На диване лежал Петр Максимович, руками голову прикрыв, а рядом бесновалась тетя Клава. Рюмки дешевые об пол била, полотенцем себя хлестала по лицу и кричала во весь голос: «Что же ты со мной, подлец, делаешь?!»
Обманщица она распоследняя. На жалость била, по дворам утешения собирала. Мы же последнее от себя отрывали, чтобы ей помочь. Зачем она так с нами? И, главное, не пойму, почему дед ее в этом участвовал?
Анна, Белгородская обл.