Впервые опубликовано на сайте «Сапа»
Американский актер Киран Калкин — главный соперник Юры Борисова на «Оскаре», который будут вручать в ночь со 2 на 3 марта мск. Калкин уже обошел Борисова на «Золотом глобусе» и БАФТА, с высокой вероятностью, «Оскар» тоже получит он. Зрители и специалисты спорят, кто в этом соревновании больше достоин победы, а артисты, кажется, просто радуются друг за друга. Хотя если какие-то призы можно уступить друг другу, то «Оскар» все же слишком манит и искушает — почти как кольцо власти. Значит, самое время узнать, что же такого сделал Калкин в фильме «Настоящая боль», за который его везде выдвигают на призы. Объясняет специально для «Сапы» Александр Пасюгин.
«Настоящая боль» — это драмеди-роуд-муви. Проще говоря, рассказ о том, как два двоюродных брата-американца 40+, Дэвид и Бенджи, отправились с экскурсией по Польше. Дэвида играет Джесси Айзенберг, он же режиссер фильма, Бенджи — Киран Калкин. В Польшу они поехали потому, что они — евреи, их польские предки когда-то большей частью погибли во время Холокоста, но кому-то удалось спастись, иначе бы кузенов не было на свете.
Теперь братья и другие евреи из разных стран взяли экскурсовода, который провез бы их по «еврейским местам» Польши, показал и рассказал, как жили поколения евреев до них.
Уже в начале фильма мы понимаем, насколько разные люди Дэвид и Бенджи — и насколько у них все сложно друг с другом. Дэвид — успешный специалист в IT-компании, у него есть большой дом, семья, ребенок, хотя парень он явно нервный, несколько замкнутый и не намерен никого к себе подпускать слишком близко. Бенджи в исполнении Калкина всегда ярко одет, много и шумно болтает обо всем на свете, эмоционален, эмпатичен, но у него такие резкие смены настроения и такие неожиданные реакции на происходящее, что в его психическом здоровье быстро начинаешь сомневаться.
В общем, в каждом брате загадка — и между ними тоже все как-то с напряжением, и эти тайны нам предстоит раскрывать по мере фильма. А там о-го-го какие скелеты в шкафу, вопросы жизни и смерти.
Разумеется, фон, на котором раскрываются все эти конфликты, тоже имеет значение. Еврейские достопримечательности Польши неумолимо ведут героев в лагерь Майданек, и реакция на важные топонимы становится для нас возможностью увидеть героев по-новому. Одна из тем фильма — превращение трагических и драматических артефактов в туристические достопримечательности, что особенно важно в случае с Холокостом. Эта тема была отработана кинематографом на протяжении десятилетий — в «Ночи и тумане» Алена Рене, в «Шоа» Клода Ланцманна, в «Аустерлице» Сергея Лозницы, да много где. Правда, это большей частью документальные картины, а в игровом кино этого было мало.
Но, что самое главное, эта тема не просто заявлена, а разработана через главных героев. То есть если Дэвид внимательно и скрупулезно выслушивает экскурсовода и старается проникнуться духом того, о чем ему говорят, то Бенджи как будто всегда не удовлетворен, он все время выступает нарушителем спокойствия, бунтарем, он требует от всех персонажей — и от зрителя тоже — выйти из зоны комфорта. Ощутить настоящую боль, а не искусственную, вымученную, полностью очистить свое восприятие. Потому что, как мы постепенно понимаем вместе с персонажами, истинными причинами боли становится то, что люди не слышат и не чувствуют друг друга. Что они не знают, в какой момент другому плохо. Что они расходятся в разные стороны, не выслушав, вернее, не найдя в себе сил и желания выслушать. И весь крикливый наряд, всё юродство Бенджи кричат нам: услышьте, SOS, остановитесь! И иногда это доходит до окружающих.
Шокирующие выходки Бенджи (он то исчезнет, сбежит в неизвестном направлении, то вдруг в ресторане начнет играть Шопена на старом пианино, то захочет зачем-то положить круглый камень на порог чужого дома) по-разному работают и на Дэвида, и на других членов группы туристов, но чем ближе к финалу, тем страшнее вывод, к которому нас приближают Айзенберг и Калкин. О том, что есть вещи, где помочь нельзя и понять нельзя. Ничего нельзя сделать с грудой старой чужой обуви в Майданеке — и ничего нельзя сделать с человеком, у которого психика не надломилась, а сломалась бесповоротно.
Или нет? Правда в том, что Калкин играет персонажа, о котором невозможно рассказать все, даже если говорить бесконечно. В Бенджи с самых первых сцен фильма мы ощущаем постоянную пульсацию, какие-то хаотические потоки, которые влекут его сразу в несколько сторон. Любовь к своему кузену и давно умершей бабушке, интерес к Польше и еврейству, постоянные попытки контакта с каждым человеком, которого он встречает, — это все попытки «подключиться» к чему-то вовне, наладить контакт, передать что-то важное. И это всегда невозможно, потому что разъем сломан — и ни один штекер не подходит, сигнал неустойчив. Айзенберг тактично и мудро отыгрывает своего рода зеркало Бенджи в лице кузена Дэвида, и мы будто бы через него должны что-то понять про Бенджи, который, хоть и «лучшая мужская роль второго плана», но на самом деле главный герой повествования, мы просто смотрит на него чаще всего глазами Дэвида.
Кирану Калкину повезло. Он снимается с раннего детства — с комедий «Один дома», где он играл со своим звездным братом Маколеем двух кузенов (между прочим!). Но никогда у него не было такого благодарного материала для работы, такого удивительного сгустка противоречий, трагичного, невыносимого и милого персонажа. И Калкин словно вложил туда всю свою личную боль, превратив ее настоящую, что и вынесено в название фильма. Так что мы, конечно, болеем за Юру, но Киран… Его Бенджи мы вряд ли забудем, встретив хотя бы однажды.
* Мнение автора может не совпадать с позицией редакции