Психофизическое потрошение на древе Сефирот. Каббалисты рассматривают Даат как «Врата Бездны» и утверждается, что через нее можно попасть на обратную сторону Древа Жизни, так называемое Древо Смерти, которое состоит из несбалансированных эманаций Божественной энергии, качества которых изменены на противоположные, то есть из клипот.
Клипот — это понятие в каббале, означающее силы, не дающие духовной сущности мира слиться с Первопричиной. Название происходит от ивритского слова «клипа» — «кожура».
Также клипот — это воплощение хаоса, нарушения равновесия, то, что слишком — слишком слабое или слишком сильное, слишком перекошенное, извращённое и неправильное, то, чему в гармоничном и адекватном мире нет места.
Реально сефиры Даат не существует в дереве Сефирот, это искусственная сефира, связанная с проведением психоэкзекуции внушения импринтирования Даат.
Орудуя до бела разогретым утюгом первый (некто) делал ожоги другому (некто) принципиально на глазах третьего (некто). Основательно орудуя и вкрадчиво "стигматизируя" и раня жертву злоключений этот первый (некто) проводил показательную децимацию казне мученической смерти. От раза к разу возвращая испытуемого к жизни. Выполнив значимо доскональным образом этот злосчастный трюк. Первый (некто) делал ожоги теперь третьему (некто) только строго ХОЛОДНЫМ уже утюгом. После чего у человека ПОЯВЛЯЛСЯ такой же ожог, как и у второго замученного до этого (некто). Так был произведён замер психотронной волны воздействия Чикамосток Зет - Даат.
Есенина начало затягивать в водоворот внутрипартийной борьбы которая и привела к его гибели 27 декабря 1925 года. Пружина сжималась все туже и туже. Его преследует какой-то рок. Освидетельствовать состояние Есенина согласился врач Левит, член Моссовета, но последнего Есенин не подпустил к себе и обругал «жидовской мордой». Лунный свет, вызывавший приступы ужаса несколько лет назад, теперь заливает его «зимние» стихи. Он, как знак потустороннего, неотмирного, играл и переливался в мире холодного сияния и призрачных теней… Его не покидало ощущение непрестанной слежки и очередных провокаций. Бывало, жаловался на охватившую его тоску, и на то, что ему трудно работать, потому что у него «нет соперников», и что ему «надоело все»… Подобные минуты проходили, настроение менялось, он оживлялся и преображался, чтобы через какое-то время снова впасть в удрученное состояние. Он обладал острейшей интуицией и поистине звериным чувством опасности. Буквально нутром своим он ощущал: кольцо сжимается. Откуда придет опасность, не знал. Но знал, что долго ждать не придется. Он сбросил с балкона свой бюст из гипса работы Конёнкова. Дескать, если мое изображение разбилось на части, значит, смерть просвистит мимо. «Кто друг, кто враг» со всей очевидностью станет ясно только после смерти. Но жаждал узнать это при жизни, причем таким образом, чтобы никому уже невозможно было скрыться ни за какой лестью. «Когда помру – узнаете, кого потеряли. Вся Россия заплачет». В эти последние дни настал наконец срок свести счеты с «черным человеком», воплотившимся в легендах и сплетнях, провести грань между собой и черным мифом, созданным как самим поэтом, так и окружающими его людьми. Поставить в этом поединке точку. Для него уже не существовало тайн поэтического творчества, и, казалось, он подошел к некоему пределу в своем творческом развитии и в смущении остановился перед ним. Работа уже не доставляла ему прежней радости, пропало ощущение победы, достигнутой после тяжелого преодоления сопротивления поэтического материала. Он не придавал никакого значения комфорту внешнему или внутреннему. Чем тяжелее стояла перед ним творческая задача, тем с большим вдохновением он ее решал. Ощущение дискомфорта возникло тогда, когда этого удовлетворения не стало, когда даже избитые выражения приобрели под пером мастера свой первозданный смысл, все поэтические горизонты казались достигнутыми. Потому-то он и думал начать повесть или роман, перейдя на прозу, рассчитывал преодолеть новый порог, вновь ощутить ту радость творческой победы, что приходит после тяжелого напряженного труда. Поэт же вступает в поединок с нечистью, не очерчивая себя заветным кругом. Он должен заглянуть в покрытые «голубой блевотой» глаза черного гостя, так напоминающего его самого и в то же время – каждого из недавних знакомцев во фраках и цилиндрах, собирающих все черное, что окружает стихотворца, проникает ему в душу, дабы потом вытащить по строчке, извлечь по крупицам все самое отвратительное в его жизни и составить из этой мерзости свой портрет поэта. Прескверный гость бьет в самые уязвимые места. Снова раздается плач «ночной зловещей птицы». Ах, люблю я поэтов!Забавный народ.В них всегда нахожу яИсторию, сердцу знакомую, —Как прыщавой курсисткеДлинноволосый уродГоворит о мирах,Половой истекая истомою.
Вот и вся «любовь». И все вы, дескать, таковы: народец, правда, забавный, но если на что и способны, так это на «дохлую томную лирику» ради «толстых ляжек».
Поэт терпит до конца. И срывается только тогда, когда в речи гостя возникает образ «мальчика в простой крестьянской семье, желтоволосого, с голубыми глазами»… Ладно, вывернул ты меня наизнанку, собрал всю грязь, но уж этого, шалишь, этого я тебе не отдам.
«Черный человек!Ты прескверный гость.Эта слава давноПро тебя разносится».
Давно, давно разносится…
Пушкин видел его, и пушкинский Моцарт не знал покоя от его посещения и, уже создав «Реквием», все не мог отделаться от ощущения, что «как тень за мной он гонится», и кажется, что здесь, за столиком в трактире, «сам-третей сидит»… А в руке у собеседника уже зажат перстень с ядом. Снова вспомнилось пушкинское: «…он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы…» И продолжается, и долго еще будет продолжаться это зловещее вранье. Не случайно же Черный человек «водит пальцем по мерзкой книге», не зря же поэт отсылал в минуты чтения поэмы каждого имеющего уши и желающего слышать к великому Пушкину.
Гоголь. И его мучил этот вечный носитель зла. И Достоевский был с ним знаком, и Блок. И вот теперь – его, Есенина, очередь. Ну так он поставит на этом точку!
Я взбешен, разъярен,И летит моя трость Прямо к морде его,В переносицу…
Это не только «за меня». Это за всех них – за измученных и истерзанных тобою, которых ты так ненавидишь и без которых не можешь жить, паразитируя, насыщаясь их кровью, собирая все грехи их, великих даже в своем ничтожестве.
Психоказемат оказывал на Есенина угнетающее воздействие. Одна психически больная девушка едва не повесилась. Бывало, что больные оглашали палаты и коридоры криками. Поневоле вспоминалось пушкинское «Не дай мне Бог сойти с ума…».А ночью слышать буду яНе голос яркий соловья,Не шум глухой дубров —А крик товарищей моих,Да брань смотрителей ночных,Да визг, да звон оков.
Понесли Есенина вниз – несли Рождественский, Браун, Эрлих, Лавренев, Борисоглебский и я, по узкой черной лестнице во двор, оттуда на улицу, положили Сергея в одной простыне на дровни (поехал он в том, что на нем было надето, только лодочки, по совету милиционера, сняли – «наследникам пригодятся». Хороший милиционер, юный, старательный). Подошла какая-то дама в хорьковой шубе, настойчиво потребовала: «Покажите мне его». И милиционер бережно раскрыл перед нею мертвое лицо. Лежал Есенин на дровнях головою вниз, ничего под тело не было подложено. Милиционер весело вспрыгнул на дровни, и извозчик так же весело тронул. Мы разошлись, и каждый унес в себе злобу против кого-то, погубившего Сергея». Странное впечатление производят исключительно все воспоминания о четырех есенинских днях в «Англетере». Как будто писавшие их следуют стилю и направлению подписанного ими протокола. В мемуарах людей, не сталкивавшихся с поэтом в эти последние четыре дня, реальность и фантазия неразрывно перемешаны, детали происшедшего тонут в общем наплыве воспоминаний, а беллетристика воспринимается как нечто само собой разумеющееся. В сохранившихся списках жильцов «Англетера» за декабрь 1925 года имени Есенина не значится. Чудовищная дезинформация о проживании поэта в «Англетере», созданная коллективными усилиями, имеет место поселение поэта без регистрации по согласованию с администрацией, состоящей из работников ГПУ. Поэта в капкане под названием «Англетер». Выражение «нечеловеческой скорби и ужаса», которое увидел на лице мертвого Есенина Павел Медведев, не заставило задуматься ни друзей, ни милицию о том, что же в действительности произошло поздно вечером 27 декабря в ленинградской гостинице «Англетер». Расходы по похоронам Есенина были приняты на государственный счет. Было решено перевезти тело в Москву для захоронения на Ваганьковском кладбище – рядом с могилами Неверова и Ширяевца. На Доме печати висел транспарант: «Тело великого русского национального поэта Есенина покоится здесь». Не пройдет и года, как покончит с собой при весьма загадочных обстоятельствах на скамейке Тверского бульвара Андрей Соболь – один из членов президиума комиссии по организации похорон Есенина. Не пройдет и трех лет, как заполыхает очередная свара между писательскими организациями, свара, которая завершится в конце концов большой кровью. Сначала выбросят из литературы «крестьянских поэтов» – Клюева, Клычкова, Карпова… Потом «победители» начнут сводить счеты между собой – это «сведение» завершится ликвидацией РАППа, самые живучие представители которого вновь окажутся у рычагов власти свежеиспеченного Союза советских писателей. А еще через пять лет в кровавой мясорубке 1937–1938 годов под аплодисменты большинства уцелевших сотоварищей исчезнут многие участники литературных битв с двадцатилетним стажем начиная с 1917 года. Возмездие за «хлестнувшую за предел, нас отравившую свободу» будет страшным, и никто здесь уже не станет определять степень твоей правоты или виновности в чем-либо. Есенинские похороны были грандиозными. Так еще не хоронили ни одного русского поэта.
Причисление Есенина к поэтам «социалистического реализма» – Причисление Есенина к пантеону классиков советской поэзии, предварительно сгладив все острые углы краеугольнокамня и причесав его непокорную кудрявую шевелюру. И впереди был новый поток «постперестроечной» грязи, когда заядлые русофобы новой формации стали собирать по крупицам все прежние сплетни и наветы для дискредитации Есенина как человека.
«Он уже больше не придет и не пошумит, Есенин…»
Вокруг его имени и его стихов вот уже восемь десятилетий не смолкает шум. И кажется, что это продолжает шуметь он сам – вечный бунтовщик и крамольник, чудо природы, уникальная фигура в истории XX столетия.
Будет шуметь, пока будет жива Россия.
Даат есть воронка, в которую мы впадаем, когда пытаемся исследовать запредельное. Можно ли выразить природу Божественного в человеческих терминах? Нет. В Боге столько же человеческого, сколько в насекомом. Как и в груде камней, звезд и в пустом пространстве. Даат является уравновешивающей точкой, она также является и точкой равновесия между левым и правым полушарием мозга. В этом качестве Даат является мозжечком. У ацтеков мозжечок считался особой зоной, концентрация на основании черепа позволяла ацтекским шаманам путешествовать по огненным пещерам Чикамостока, вполне сравнимым с Туннелями Сэта. Сефирот Древа Жизни образуют несколько Миров. Между верхними Мирами, к которым относится Мир архетипов Кетер и Мир творения Бины и Хохмы, и нижними, состоящими из Мира формирования Йецира и Мира материи Асия, располагается Бездна, скрывающая невидимую сефиру Даат которая при этом является её частью. Таким образом, сфира Даат соотносится с высшей точкой, до которой может дотянуться человек, но снизу. А по самому Древу Жизни спускается молния, которая встречается в сефире Даат с головой змеи, символизирующей силу и энергию. Если просмотреть движение Вспышки Молнии (эту молнию ещё называют меч истины) вниз по Древу Жизни, обнаруживается то, что молния следует определённому пути, связывающему все сефирот. Исключением является скачок от сфиры Бина к Хесед, который таким образом усиливает идею промежутка - того, что необходимо пересечь...
Текстофотообразы взяты из инфополя