Я сидела на диване, листала старый журнал "Работница" — пожелтевший, с выцветшими картинками, который нашла в шкафу под стопкой маминых кофт, и слушала, как мамочка орёт на кого-то по телефону. Мне двадцать один, я только что бросила универ в Самаре — надоело зубрить экономику, которая мне никогда не пригодится, и вернулась к ней в нашу маленькую двушку в Тольятти, где обои в коридоре отклеиваются, а в ванной вечно капает кран. "Вер, ты что, с ума сошла?!" — кричала она, когда я объявила, что больше не хочу учиться, её голос дрожал от злости, а глаза метали молнии. Я только пожала плечами, глядя в пол: "Мамочка, я найду работу, отстань". Она хлопнула дверью кухни так, что стёкла в серванте задребезжали, а я осталась сидеть, думая, что, может, зря сюда приехала, потому что её война — это не просто ссоры, это её жизнь, и я вечно в ней под обстрелом.
Мамочка у меня всегда была как танк — идёт напролом, сметает всё на пути, не оглядывается. Когда я была маленькой, она работала на заводе, крутила гайки на конвейере, стояла в цеху в резиновых сапогах и синей робе, а вечерами подрабатывала уборщицей в соседнем офисе, чтобы мы могли жить. Папа ушёл, когда мне было пять — просто пропал, оставив на столе записку "так будет лучше" и пачку сигарет, которую мамочка потом выбросила в мусорку, выругавшись так, что я закрыла уши. Она осталась одна с нами — со мной и с сестрой, которая на два года старше, и не сломалась. Не плакала, не ныла, а просто взяла и потащила нас вперёд — меня в садик, сестру в школу, себя на две работы. Я помню, как она приходила домой, снимала свои тяжёлые ботинки, которые пахли резиной и машинным маслом, варила нам суп из картошки, лука и морковки, которую покупала по дешёвке на рынке, а потом сидела с тетрадкой, считала деньги — сколько осталось до зарплаты, сколько на хлеб, сколько на коммуналку. "Всё будет, Верка", — говорила она, глядя на меня своими тёмными глазами, в которых было столько силы, что я верила ей, как веришь солнцу, что оно утром встанет. Сестра выросла, уехала в Москву после школы, устроилась в какой-то салон красоты, а я осталась с мамочкой — сначала в школе, потом в универе, куда она меня пихнула чуть ли не силой: "Учись, Вер, без бумажки ты никто". Но я не выдержала — три года лекций, формул, беготни за зачётами, и я сдалась, бросила всё, вернулась домой с рюкзаком и чувством, что подвела её.
В тот день она опять была на взводе, как будто кто-то поджёг фитиль. Я вернулась из магазина — купила хлеба, молока и пачку пельменей, чтобы хоть чем-то помочь, потому что деньги у меня кончились ещё в Самаре. Зашла на кухню, поставила пакет на стол, а она стояла у окна, кричала в трубку старого кнопочного телефона: "Вы мне мозги не пудрите, я вам деньги платила, где мой заказ, я вас в суд засуну!". Это был какой-то интернет-магазин, где она заказала новый чайник — старый сгорел неделю назад, когда она забыла выключить его, а без чая мамочка жить не может, это её топливо, её способ держать себя в руках. Я села на табурет, ждала, пока она закончит, листала журнал, где какие-то тётки в платьях восьмидесятых улыбались с грядок. Она швырнула телефон на диван, он отскочил и упал на пол, но она даже не посмотрела, повернулась ко мне и выпалила: "Вер, ты чего сидишь, как пришибленная? Иди работу ищи, сколько можно дома штаны протирать!". Я вздохнула, чувствуя, как внутри всё сжимается: "Мамочка, я ищу, дай мне время, я только приехала". Она упёрла руки в бока, как генерал перед битвой: "Время? Тебе двадцать один, а ты дома сидишь, как принцесса на горошине! Я в твои годы уже тебя растила, а ты что?". И я сорвалась, вскочила с табурета, чуть не опрокинув кружку: "А ты вечно орёшь, как будто я враг народа! Может, я тоже устала, не думала?". Она замолчала, посмотрела на меня, как будто впервые за долгое время увидела не просто дочку, а человека, и вдруг сказала, тихо, но с какой-то болью: "Устала? Это я устала, Верка, за тебя воевать". И ушла в свою комнату, хлопнув дверью так, что пыль с косяка посыпалась. Я осталась стоять, глядя на закрытую дверь, и думала, что мы как два снаряда — летим друг в друга, а разлететься не можем.
Жить с ней было как на фронте, где каждый день — новая битва. Я привыкла к тишине в общаге в Самаре — там я могла закрыться в комнате, включить музыку в наушниках, лежать на кровати и думать о своём, глядя в потрескавшийся потолок. А тут тишины нет — мамочка заполняет всё своим голосом, своими шагами, своей войной. Утром она будит меня в восемь, хотя мне никуда не надо: "Вставай, Вер, хватит дрыхнуть, день на дворе!". Я встаю, плетусь на кухню, варю кофе в старой турке, которую она ещё с завода притащила, а она уже воюет — то с управляющей компанией, потому что батареи холодные, как лёд, то с соседкой сверху, которая топает, как слон, то с почтальоном, который опять потерял её квитанции. Я сижу, листаю вакансии на телефоне, пытаюсь найти хоть что-то — продавцом в магазине, курьером на доставке, уборщицей в офисе, лишь бы начать зарабатывать и не слышать её упрёков, но она вечно рядом, орёт: "Ты что, вечно будешь в этом телефоне торчать? Работу так не найдёшь!". Я огрызаюсь: "Мамочка, я ищу, отстань, дай мне самой разобраться!". Она фыркает, уходит на кухню, гремит кастрюлями, а я сижу, смотрю в экран и думаю, что мы как два солдата в окопе — воюем друг с другом, вместо того чтобы вместе держать оборону.
Но я не могла просто сидеть. Через неделю я нашла работу — раздавать листовки у метро "Автозаводская", где толпы людей бегут утром на завод, а вечером обратно, толкаются, матерятся, а я стою с пачкой бумажек, суну их в руки и улыбаюсь, как дура. Платят гроши — сто рублей в час, но хоть не дома сидеть под маминым обстрелом. Прихожу вечером, ноги гудят, кроссовки промокли от дождя, а она уже на кухне, варит борщ — запах свёклы, укропа и чеснока заполняет всю квартиру. "Садись, Вер, поешь", — говорит она, ставит тарелку, и я сажусь, ем, а она садится напротив, смотрит на меня и вдруг спрашивает: "Ну что, нравится тебе эта работа?". Я пожимаю плечами, жую горячий борщ: "Не нравится, мамочка, но деньги нужны, сама же знаешь". Она кивает, задумчиво смотрит в окно, где фонари светят через мутное стекло, и вдруг выдаёт: "Я тут подумала, может, мне тоже работу сменить? На заводе пенсия маленькая, а я ещё могу, ноги носят". Я чуть ложку не уронила, подняла глаза: "Мамочка, ты серьёзно? Тебе же скоро шестьдесят". Она усмехнулась, показав свои жёлтые от чая зубы: "И что? Я ещё ого-го, Верка, не списывай меня в утиль". И я поняла, что она не шутит — её война не кончилась, она просто ищет новый фронт, новую цель, чтобы держать себя в строю.
Через пару дней она начала действовать. Утром я проснулась от того, как она роется в шкафу, вытаскивает свои старые кофты, брюки, бормочет: "Надо что-то приличное найти, а то в магазине в рванье не пойдёшь". Я сонно выглянула из комнаты: "Мамочка, ты куда?". Она повернулась, держа в руках старую сумку: "На биржу труда, Вер, работу искать". И ушла — в своей выцветшей куртке, с этой сумкой, где лежали её трудовая книжка и паспорт. Вернулась к обеду, довольная, как кошка, которая поймала мышь: "Сынок, в магазине берут, в хозяйственном, продавцом". Я удивилась: "Ты же на заводе всю жизнь гайки крутила, откуда ты про шурупы знаешь?". Она фыркнула: "Научилась за жизнь, Верка, я всё могу". И через неделю она уже стояла за прилавком в отделе хозяйственных товаров — маленькая, крепкая, с этой своей воинственной энергией. Приходила домой, рассказывала, как мужики зовут её "тётя Нина" и спрашивают, где шурупы или краска, а она им: "Ищите сами, я вам не справочная!". Я сидела, слушала, смеялась, а она улыбалась — редко, но искренне, и я видела, что ей это нравится, что она снова в бою.
А потом она пошла дальше. Однажды вечером я пришла с работы, бросила мокрые кроссовки у двери, а она сидела на кухне с тетрадкой и ручкой, что-то считала. "Вер, садись", — сказала она, и я села, думая, что опять будет лекция про "ищи нормальную работу". Но она посмотрела на меня и сказала: "Я тут подумала, надо нам вместе что-то придумать. Ты молодая, я опытная, может, своё дело откроем?". Я опешила: "Мамочка, ты про что?". А она: "Про шитьё. Я ж умею, всю жизнь шила, ты продашь через этот твой интернет". Я замерла, глядя на неё — на её натруженные руки, на морщины вокруг глаз, на этот её взгляд, который не сдаётся, — и задумалась. Она правда шьёт, как богиня — я помню, как в детстве она мне платье сшила на выпускной из старой простыни, а все думали, что это из магазина. А я… я хоть и бросила универ, но сайты делать умею, в инсте шарю, могу продвигать. "Давай попробуем", — сказала я, и она кивнула: "Вот и воюем вместе, Верка". Мы сидели, пили чай из старых кружек, и я думала, что, может, её война — это не только бой, но и способ жить, а теперь и меня в эту жизнь затягивает.
С тех пор прошло два месяца. Я бросила листовки, нашла подработку в кафе — мою посуду, но уже не у метро, а в тепле, и коплю деньги на машинку швейную, потому что мамочка своё слово держит. Она шьёт вечерами — фартуки, сумки, даже занавески, а я фотографирую, выкладываю в инсту, пишу посты, договариваюсь с покупателями. Пока заказов мало, но они есть — соседка купила сумку, подруга её подруги фартук, а один мужик даже занавески заказал для дачи. Мамочка ворчит, что я медленно продаю, а я огрызаюсь, что она слишком быстро шьёт, но мы смеёмся, потому что это уже не война друг с другом, а война за что-то своё. Недавно она сказала: "Вер, если дело пойдёт, откроем лавку". Я улыбнулась: "Мамочка, давай сначала машинку купим". Она кивнула, а я подумала, что с ней, с её швейной иглой и её неугомонностью, я, может, и найду себя — не в экономике, не в универе, а тут, в этой маленькой квартире, где мы теперь воюем вместе, и это, кажется, единственная война, которую я хочу выиграть.