Дым из печной трубы стелился по серому небу, как старая вязаная шаль. Мать замешивала тесто на краю стола, где когда-то откололась щепка от снарядной волны. Мука была с примесью лебеды — настоящую выдавали по карточкам только к 7 Ноября, но разве Масленица ждет?
— Танюшка, сбегай к тете Кате, попроси щепотку соды, — мать говорила тихо, будто боялась спугнуть сам праздник.
Таня, обмотав шарф поверх ватника, побежала по улице, где снег все еще прятал осколки кирпичей. Тетя Катя, потерявшая на фронте обоих сыновей, жила в землянке с окошком из промерзшей клеенки. Но когда Таня робко постучала, старушка протянула не только соду в газетном кулечке, но и горсть засахаренной клюквы: «На блины, детка. У меня свои-то уже не съедят…»
Пекли на всех. В избе дяди Миши, где проваленная крыша была залатана жестью от немецкой канистры, собрались полдеревни. Несли кто горсть муки, кто полено для печи, кто пол-ложки подсолнечного масла — словно собирали по крупицам саму жизнь. Блины выходили комом, рвались на сковороде, но их смазывали льняным маком, оставшимся с довоенных запасов, и ели горячими, обжигая пальцы.
— Помнишь, в сорок первом, как Масленицу справляли? — дядя Миша, с пустым рукавом, застегнутым на булавку, вдруг заговорил так громко, будто обращался ко всем погибшим. — Тогда и блинов-то не было, немцы уже под Смоленском…
Тишина повисла, как тонкий лед. Но маленький Вовка, сын соседки Марфы, вдруг засмеялся, поймав языком каплю меда с блинчика. И все заулыбались, будто этот смех растопил что-то в колодцах их глаз.
Чучело Масленицы соорудили из соломы, оставшейся от разбомбленного колхозного сарая. Надели на него шинель без пуговиц — ту самую, что нашла Таня прошлой весной в овраге. Когда подожгли, пламя лизало шинель жадно, словно пожирая не просто зиму, а все, что осталось от войны: страх в подвалах, письма с пометкой «пропал без вести», вой сирен в памяти.
— Гори, наша беда, — шептала мать, сжимая руку Тани. — Гори и не ворочайся.
А потом пели. Сперва неуверенно, словно забыв мелодию, потом громче, перебивая друг друга. «Ой, блины, мои блины…» — голос тети Кати дрожал, как нитка на ветру. Старики плакали, не пряча слез, а дети, не понимая почему, подпевали, размахивая ветками вербы — вместо праздничных лент.
Перед сном Таня нашла в кармане ту самую клюкву от тети Кати. Решила приберечь до завтра, но мать покачала головой:
— Ешь сейчас. Радость долго не хранится.
Они сидели на печи, слушая, как воет февральский ветер в трубе, и Таня вдруг поняла: Масленица — это не блины и не огонь. Это то, как люди, обожженные войной, как угли в печи, все еще могут согревать друг друга.
Наутро началась оттепель.