Воспоминания Александра Яковлевича Булгакова
30-го ноября 1825 года будет для меня и для всей Москвы днём горести. Отслушав в соборе, с другом ребячества моего Макеровским, обедню, молебствие, молитву с коленопреклонением, читанную преосвященным Филаретом, и клятвенное обещание новому царю, мы заехали на минуту к графу Ф. В. Ростопчину, а потом отправились по домам.
Приехав, я велел закладывать кибитку, чтобы ехать в свою подмосковную, поиграл с моим Павлушей, коему привили оспу, благословил его, поцеловал и пошел садиться в повозку, как явился почтальон с пакетом от брата (здесь К. Я. Булгаков). Я вернулся в кабинет, распечатал письмо; брату несчастье еще было неизвестно. Я написал брату несколько строк, сел в кибитку и поскакал к заставе.
До Ростокина ехали мы очень хорошо и скоро. Между тем стало темнее. У этой деревни, Егор мой, наскучив ехать шагом за обозом, взял влево и попал в маленький рукав Яузы - лед трещал; коренная лошадь моя, провалилась в воду, но, к счастью моему, в расстоянии только сажени (2 м) от берега. Ехавшие к нам навстречу экипажи, видя несчастье, остановились; подбежало множество людей, лошади и кибитка моя были вытащены на берег.
Скоро моя кибитка была исправлена, лошади заложены. Ночь становилась темнее, ветер дул со свистом, снег летел мимо нашей кибитки густыми облаками и заметал дорогу, которую и без того дурно было видно. Наконец достигли мы села Большие Мытищи. Здесь я всегда останавливаюсь в доме здешней крестьянки Гавриловны (кормилицы великого князя Александра Николаевича), у коей половину дома снимает под постоялый двор сосед наш, крестьянин Кузьма, человек добрый, торговавший прежде лесом.
Было близко к 11-ти часам. Все уже спать ложились. Мой Яшка позвонил в колокольчик, но никто не выходил. Мы постучались в нижнее окно.
- Кто тут?
- Мы приехали, отворяй ворота, - сказал я.
- Ах! Это вы, батюшка Александр Яковлевич, - отвечал Кузьма, узнав мой голос и отворяя ворота, - экая погода! Ну, слава Богу, что вы на месте, не прикажете ли самовар поставить?
- Дело Кузьма, не худо чаем согреться, пойдем-ка в избу.
- Да куда тебя, батюшка, впустить-то? - спросила Марина, жена его: - здесь внизу твоей милости будет тесно.
- А в моих-то комнатах, вверху, разве нельзя?
- Ты знаешь, батюшка, на нашу беду в одной из них ночует какой-то военный!
- Что ж за беда?
- Нет, батюшка, он тебе не товарищ, такой богатырь (на ухо мне): все пьет, да пьет, расхаживает по комнате, да покрикивает, сердится; не можем его спать уложить. Знать его что-то мучает. Все твердит: "вы, дурачье, не знаете, кто я; ложитесь сами спать, а я спать не буду, покуда не засну вечным сном".
- Он пьян?
- Нет, не пьян, разве будет; он твоей милости спать не даст.
Слова Марины возбудили мое любопытство. Я велел готовить самовар, а сам пошел наверх. Идя по лестнице, услышал громкий голос за стеною: "Матвей, где мой табак?". Я вошел в свою комнату; дверь, отделявшая ее от другой была растворена. Яшка носил вверх мои пожитки; а Кузьма, светивший нам огарком, сказал мне потихоньку: "вот он!".
Из ближней комнаты вышел ко мне подлинно богатырь, мужчина вершков в 13, лет в 45, с широкими плечами. Лицо его не имело нечего благородного, изображало что-то солдатское, весьма обыкновенное. Густые волосы спутаны, глаза серые. Он не был, однако же, пьян, бодро стоял на ногах; на нем не было ни жилета, ни галстука; рубашка его, довольно толстого холста, оставляла открытыми широкую грудь и толстую шею; левый рукав был засучен до локтя.
- Кто это еще? - вскричал сердито он, обращаясь к Кузьме. Я скинул между тем с себя шинель и платок около шеи. Увидев мою звезду, незнакомец сказал мне весьма учтиво: "Ваше превосходительство, прошу меня извинить: вы меня застали врасплох; простите, что я представляюсь вам в таком виде".
- Ничего, - сказал я, - дело дорожное.
- Помилуйте, - отвечал он, - однако же, не гнушайтесь мною, я дворянин, гвардии офицер; я имею деревни, я служил Отечеству (ударяя себя кулаком по груди) верою и правдою. Меня, прибавил он, возвысив голос, знает Кульм, знает Остерман, знает и злодей Вандам; я был под Парижем.
Общество мое для вашего превосходительства не низко, я рожден хорошо; но обстоятельства меня погубили, поведение мое самое мерзкое, но душа чиста! Выпейте со мною, - прибавил незнакомец; я в вас имею нужду: я все эти дни видел только мужиков. Мне душу надобно отвести. Вас сам Бог мне послал. Я вас видел уже во сне! Выпейте со мною рюмку водки!
- Послушайте, - отвечал я очень хладнокровно; я сроду не пивал. Я рад с вами побеседовать, но я вам объявляю наперед, что ежели вы будете меня принуждать пить, я в ту же минуту или уйду вовсе отсюда, или перейду ночевать в другой дом.
- Ваше превосходительство! Ангел мой! Меня влечет к вам, не знаю какая сила! Только рюмочку одну!
- Ежели так, - сказал я, - взяв фуражку, чтобы идти вон. Но неизвестный не дал мне договорить. - Останьтесь! - прибавил он, - останьтесь и простите мою дерзость. Вот вам мое слово, - слово честного офицера, что я не буду вас более беспокоить (я бросил фуражку на стол). А мне, пить позволяете?
- Я вам запрещать не в праве, но ежели вы допьетесь до пьяна, вы будете мешать Вандама с Остерманом, а русских с австрийцами.
- Ха! Ну, нет ваше превосходительство, как бы я пьян ни мог быть, а никогда не перемешаю русских с австрийцами; это как небо и земля.
Видя, что он подливает рюмку за рюмкой и, желая сделать диверсию, я предложил рассказчику своему пить со мною чай (в ту минуту самовар вносился в комнату). Он охотно принял предложение, спросив, есть ли у меня ром? Я отвечал, что есть.
Я надел халат, закурил трубку и сел за чай со случайным моим товарищем. Около нас все было тихо, только слышен был свист ветра.
Незнакомый, выпив чашку чаю, долго молчал, потом вздохнул тяжело и сказал: "У меня тяжело на сердце. Намерение мое твердо, я оное исполню, исполню непременно. Что мне смерть? Вот что! (плюет в сторону): я ее видел тысячу раз перед собою, никогда ее не боялся. Нечего думать, нечего робеть!".
Приметив, что я глядел на него, как на человека лишенного рассудка от вина, он сказал: "Мои слова вас удивляют; вы думаете, что я пьян; нет, вы ошибаетесь, я в полном уме. Ах! Ежели бы вызнали... Вы видите перед собою человека с великим духом. Нельзя, нельзя мне говорить, - оставим это. Вы едете из Москвы?".
- Точно так!
- Что слышно о Государе нашем?
- Государь изволил 4-го числа возвратиться в Таганрог, - ответил я, повременив пока говорить правду.
- В Таганроге! - повторил незнакомый с досадою, - эк куда завезли его злодеи!
- Почему же? Государь приехал туда навестить Императрицу, вот и все!
- А Императрицу, зачем туда повезли? Чтобы привить крымскую лихорадку? Разве Таганрог Баден, Эмс или Карлсбад? Разве это Италия? Разве вы думаете, что султан пожалеет миллионов, чтобы велеть Государя тайно увезти оттуда?
- Какой вздор!
- Вздор? - вскричал он, встав с места и начав ходить по комнате, - ваше превосходительство, Россия сильна, у нас миллион войска, этого не бывало у Наполеона, это колет всем глаза; нас боятся и ненавидят. Англичанин, немец, француз, все на нас смотрят, как на волка. Кто с Государем? Англичанин Виллие, немец Дибич! Я не поручусь и за Воронцова: он долго был во Франции с нашими войсками; не набрался ли и он мятежного французского духа?
- Типун вам на язык! Я Воронцова знаю, как себя. Таких подданных как Воронцов у Государя мало.
- Типун на язык, - повторил он несколько раз, захохотав во все горло; ну, виноват, виноват, ваше превосходительство, простите меня, простите! Я соврал, но я боюсь, ох боюсь! Помяните мое слово, быть бедам в Таганроге!
Слова его столь меня поразили, что я приметно смешался.
- Ваше превосходительство, вы не хотите быть со мною откровенным, вы гнушаетесь пьяницей, негодяем; но мои слова проникли в вашу душу. Вы себе говорите: он прав, не так ли?
- Нет! Ваши слова доказывают попечение о благе Государя, но они не имеют никакого основания, в них нет даже толку. Вы бы все это не говорили, ежели бы не выпили лишнее.
- Да выбейте себе из головы, что я пьян: знаете ли, как я крепок? Меня пятью штофами напоить нельзя, а я и одного не выпил. Вся моя вина только в том, что я с вами, коего вижу в первый раз в мою жизнь, слишком откровенен. Поверьте, что я умею молчать. Много знаю я тайн... Но я не постигаю, что меня влечет к вам!
Я учился, знаю четыре языка, я перевёл Шатобрианово "Путешествие в Иерусалим", Шиллера знаю наизусть. И я, может быть, играл бы роль! Я служил с отличием в Павловском гренадерском полку; в артиллерии меня знает Ермолов (ох, голова это!): он ранен в ногу раз, а я в обе ноги картечью. Я сделал всю французскую кампанию; на высотах Монмартра опять был ранен, а там попал в Семеновский полк.
Ах, красавцы! Храбрые Семеновцы! Государева игрушка, Александровы дети! За что вы погибли? Нас смели назвать бунтовщиками! Нас? Так мы были страшны врагу; мы львы были на вид, а в душе овцы. Сделать крепость нашими казармами? Васильчиков, генерал для сражения, а не для мирного времени, не хотел, а погубил нас. Горе мною овладело; я начал пить, таскаться по девкам, я сделался блудным сыном; но это еще не конец. Увидят конец! Ваше превосходительство, простите меня: лицо ваше мне по душе. А желаю знать, кто вы?
- Я, Александр Яковлевич Булгаков.
- Булгаков? Позвольте, родня ли вы храброму Сергею Алексеевичу Булгакову, коего сын (ах, был молодчина!) убит кажется под Слонимом?
- Нет, я сын Я. И. Булгакова.
- Яков Иванович, который был в Царьграде послом при Екатерине? Как не знать! Да не вы ли были у Каменского и Кутузова Молдавии?
- Нет, это брат мой родной Константин.
- Булгаков! дай же мне руку. Я такой же дворянин, как и ты, - ты дослужился до генеральства; почем знать, до чего я доживу? И я буду славен, может быть.
Признаюсь, любопытство влекло меня слушать: в нем было что-то таинственное. Спать мне не хотелось, собеседник мой не был пьян, но только весел, и я слушал его с некоторым удовольствием.
- Я себя прославлю, продолжал он; - теперь не скажешь ты "типун тебе на язык". Эх! Ты, Булгаков, стоишь за своего Воронцова крепко. Ваше превосходительство, вы меня простите, что я тыкаю: ловчее как-то говорить. Без чинов слова откровеннее вылетают из души.
- Не только прощаю, но и сам не буду иначе с тобою говорить. Как зовут тебя, любезный товарищ?
- Имя мое узнаете вы после. Я гвардии отставной капитан и три года живу в деревне! (тут позвал я Яшку убрать чай), рассказчик попросил табака; Яшка принес. Мы остались опять одни. Незнакомец опять очень задумался, посмотрел на меня пристально и прибавил: - Скажи Булгаков, ты меня погубишь, выдашь?
- За что же погубить тебя? Ты мне не сделал никакого зла; да ежели бы и так было, не в моей душе мстить никому.
- Был ли ты, Булгаков, когда-нибудь масоном?
- Никогда.
- Будешь ли ты молчать? Я вверю тебе великую тайну.
- Я ее знать не хочу.
- Ну, будь по твоему; но меня это мучает. 19 числа, в четверг, я видел сон (слова сии заставили меня содрогнуться); я видел, что великое дело должно свершиться, что мне откладывать более нельзя, что ежели я умру, то надобно, чтобы тайна со мною сокрылась навеки, что узнать ее должно через человека, которому бы можно поверить. Этого человека должен я встретить, нечаянно на дороге. Этот человек - ты, Булгаков!
Я принужденно засмеялся.
- Конечно сны пустяки, но со мною сбывается вот второй месяц все, что я ни вижу во сне. Ты, Булгаков, должен принять мою исповедь.
- Что я за поп? Я не поп, а я тот человек, который объявит после смерти вашей, что вы были жертвою невоздержаний и вина.
- Не шути, Булгаков! В другое время я бы рассердился, теперь не до того. Упрекай меня в пороках моих, я это заслуживаю; но ежели тайны моей не хочешь знать, то не обращай доверенности моей в шутку, во вздор.
Он становился все задумчивее, ходил по комнате моей и часто уходил в свою, где всякий раз выпивал рюмку водки и заедал яблоком.
Меня эта встреча начинала уже беспокоить. Все спали, деваться не было куда. Мой незнакомый долго очень говорил о разных предметах, о лицах играющих роли в Петербурге к Москве и к армии и проч. Я все слушал, не делая возражений. Вообще разговоры его представляли страшную смесь ума и нелепостей; то видел я в нем полупьяного гренадера, то ревностного патриота. Говорил он, почти не переставая, с 11 часов до трех утра.
Вдруг, встает он со стула, идет к двери, подставляет к замку ухо и говорит: "все спят!". Он возвращается к столу и садится возле меня, после чего прибавляет:
- Нет, я не упущу этого случая! Мы теперь одни, никто нас не слышит (я видел, что дело подходило к развязке; молчал и слушал, скрепясь с духом). Моя тайна меня мучает, продолжал он; знайте, мой почтенный Булгаков, что я посвятил себя на великое дело; оно требует отваги и осторожности, особенно тайны...
- Как же вы вверяете ее незнакомому?
- Ежели бы я не был в тебе уверен, я бы тебя убил. Я опасности презираю, но долго не мог я решиться. 19 ноября меня решило. Этот день был роковой для злодея! Слушайте меня до конца. Я еду в Грузино, чтобы убить графа Аракчеева.
- Что вы говорите, одумайтесь ради Бога!
- Не время думать, а выполнять.
- Да графа Аракчеева нет в Грузине.
- Разве он булавка? Я его отыщу, и убью его. Он должен пасть от моей руки. Я это один захотел, один исполню и не ядом, не ножом, а пистолетом. У меня есть два турецкие пистолета: один для него, а ежели по несчастью не попаду в него, то другой будет для меня самого. Я обдумал все случаи; но быть может, что оба мы умрем.
Заметив во мне волнение, он прибавил: - Но этому не бывать, я не дам промаха; я надену мужицкое платье и подойду так близко к нему, как я теперь от вас. Я сам скажу всем, Государю самому, что злодей умер от руки капитана А. М. Это имя мое, я хочу собою жертвовать для отечества.
Я старался выйти из замешательства, в которое приведен был сей неприятной и неожиданной доверенностью. - Ежели бы граф Аракчеев, - прибавил я, был подлинно злодей, он давно бы погиб. Как может христианин покуситься на смертоубийство?
- Он давно бы и умер, но ключница его была ворожея: она не раз избавляла его от смерти. Вы, слышали, что её убили? Теперь и ему смерти не миновать. Я для этого избран; я это положил; а сон требует, чтобы я исполнил прежде нового года. На войне умирают тысячи, не решая ничего, а тут я один собою спасу отечество. Аракчеев, от любовницы, получил дар приворожить к себе Государя. Надобно избавить царя от этих оков.
- Полноте вздор городить.
- Как вздор? Ну скажите же мне теперь сами: ангел ли Государь наш?
- Какое же в том сомнение?
- А Аракчеев не изверг ли, коего все ненавидят. Как бы пользоваться ему милостью и доверенностью Государя без особенного дара, дьяволом ему сообщаемого? Нечего тут говорить. Довольно я думал прежде, нежели решиться; я выехал из деревни своей в субботу, и вот четвертые сутки, что я еду в Москву, везде я останавливаюсь, пью, укрепляю себя, прощаюсь с жизнью.
Всякий страх исчез от меня, я тверд в своем намерении; будут меня вспоминать не как римского Брута, но как французскую Шарлотту (Корде). Не России только окажу я услугу, но самому Государю. Аракчеев хочет его погубить военными поселениями. Знаете ли, что предположено из всякого гвардейского полка поселить там батальон? Все дворянство, вся гвардейская молодёжь восстанет от этого. Это уже не Семеновская будет история. Поверьте, что дело мое геройское. Стыдно, что никто меня еще не опередил.
- Добро, - сказал я, видя, что толкование всякое было бы не к месту. Утро вечера мудренее. Один сон наставил вас на беду, а другой вас, может быть просветит. Давайте-ка спать: меня в сон клонит.
- Какой сон пойдёт в голову! Я не сплю, разве урывками. Теперь стану я пить, сколько душе угодно. Мне что-то тяжело очень!
- Мудрено ли, имея на совести такой грех?
- Вы думаете, что меня смерть этого сукина сына Аракчеева беспокоит? Нимало, мысль эта меня радует. Нет, меня мучает что-то другое, я сам не знаю что, но быть несчастью большому. Мне это и сон предвестил.
Мы, наконец распростились. Я выпроводил соседа в его комнату. Дверь была без замка и без задвижки, отворялась ко мне; я ее притворил и загородил стульями, дабы шум их меня разбудил, ежели бы сосед захотел ко мне прийти. Лег спать, но не мог заснуть. Беспокойный мой сосед то ходил, то говорил один, стучал кулаком по тонкой перегородке, разделявшей мою постель от него.
Раза три спрашивал: "Булгаков, спишь ли ты?". Но я не отвечал, чтобы заставить его думать, что я сплю. Долго тревожилось мое воображение разными мыслями. Намерение капитана было принято не с сегодняшнего дня, это достоверно. Говорил он мне конечно много вздора, но он не был пьян до беспамятства, рассуждал хладнокровно, а часто и хорошо.
"Ну, думал я себе, ежели этот фанатик исполнит свое намерение, не будет ли меня мучить совесть, что я не открыл вовремя злодейство и не помешал тем исполнению его? Как же за это взяться, не обвинив человека, коего одно лишь, может быть, вино заставило покушаться на жизнь своего ближнего? Я буду виновником несчастья человека, погублю его, может быть, преждевременно".
Рассуждения не выходили у меня из головы. Не питая ни привязанности, ни ненависти к графу Аракчееву, я все таки хотел сохранить ему, ежели могу, жизнь, нежели допустить равнодушно убийцу посягнуть на оную.
Думал я тотчас сесть и, написав князю Д. В. Голицыну письмо, отправить в Москву своего Яшку для вручения князю в собственные руки. Я сочинял в уме моем письмо, рассказывал князю вкратце встречу мою, тайну мне вверенную; я боялся только со стороны его огласки.
Человеку свойственно желать рассказывать другим все то, что необыкновенно, таинственно и что может удивлять или приводить в ужас.
Я князя просил никому не говорить о том, что пишу и внушал, что всего благоразумнее было бы наблюдать издалека за капитаном, не давая ему ни малейшего подозрения. Я извещал князя, что жительство капитана в Москве на Поварской, в переулке возле Демидова, в собственном доме, что между знакомыми своими называл он сенатора Муханова и И. Р. Кошелева.
Ежели он подлинно покушается на жизнь графа Аракчеева, то тогда должен будет отправиться в Петербург, в таком случае можно будет предупредить секретно графа Милорадовича, дабы и он не терял из виду капитана, коего надобно будет только тогда арестовать, когда, он вооружась и, переодевшись, отправится в Грузино. Тогда нельзя ему будет не признаться в преступном своем намерении и пр.
Я колебался между нерешимостью, страхом, состраданием и обязанностями совести. К неизвестности, что происходит с бедным моим братом, присовокуплялась еще несчастная встреча на большой дороге... с кем? С человеком, умышлявшим преступление и делавшим меня, при первой в жизнь свою встрече, хранителем злодейского своего намерения.
Не знаю, как это было, только я заснул (может быть от усталости) и проснулся в девять часов. Едва я оделся, как входит ко мне сосед в мундирном сюртуке, с фуражкой в руке; на нем был чистый галстук, волосы прибраны, не видно было и следа выпитой накануне водки. Он поклонился мне учтиво (в комнате не было никого).
- Я пришёл, - сказал он, - просить извинений, ежели вчера вышел, может быть, из благопристойности и не соблюл должного к вам почтения. Я жалею, что сказал вещь для вас неприятную. Прошу меня простить: я признаю графа добрым воином, верным слугою нашего Государя (тут приметил я смущение на лице его, и даже слезы), и он прибавил: - Верите ли вы ужасной новости? Мне сейчас сказали, что Государя нашего не стало.
- Это правда!
- Где скончался Государь?
- В Таганроге!
- Таганрог! Вот что давило грудь мою! Боже мой! Кто же наш Государь?
- Император Константин Павлович.
Капитан задумался и кусал ногти. Потом, помолчав несколько, прибавил: - Ваше превосходительно, я вчера очень много врал. Все у меня смешалось в голове. Я был не в уме. Скажите мне, как честный человек, не говорил ли я вам о каком-нибудь вздорном намерении, о поездке куда-нибудь?
- Вы мне говорили о службе вашей, о походах за границей, о многих других предметах, но о намерениях ваших не было речи.
- Тем лучше! Все на свете отменяется и переменяется; сильный делается часто червяком в одну минуту. Цари мрут! Недаром было мне тяжело на сердце. Я предчувствовал великое несчастье. Дай Бог Государю царство небесное. Может быть, он смертью своею искупляет других?! Христос искупил разбойника на кресте. Прощайте, будьте счастливы и здоровы; я к вам чувствую истинное уважение.
Я пошел садиться в кибитку. Его Матвей провожал меня.
- А вы когда едете? - спросил я слугу своего ночного соседа.
- Да Бог его знает: я боюсь, чтобы барин не запил и не остался здесь ночевать. Ах батюшка, дожить ему до чего-нибудь дурного!
Я поехал гораздо покойнее. Надобно полагать, что все переменится.
Возле Петровского встретил я возвращавшегося в Москву Шафонского, правителя канцелярии князя Голицына. Я его остановил и сообщил ему несчастную новость. Он очень ею был поражен. Долго мы говорили на большой дороге, и наконец, поехали каждый в свою сторону. Когда были мы уже версты две друг от друга, я вспомнил о мытищинском соседе и пожалел, что не рассказал всего между им и мною случившемся. Он мог бы покараулить за ним, не говоря ничего князю Дмитрию Владимировичу! Так и быть!
Дома, после первого горестного свиданья с женою, которая душевно любила Государя, я рассказал ей свое приключение. Ее мнение было оставить все как есть. "Теперь, говорила она, Аракчеев сделается, вероятно ничтожен, и вся злоба странствующего этого рыцаря пройдет. Странно, однако же, все это, странно, что жизнь государя была преисполнена милостей к графу Аракчееву, а теперь и смертью своей оказывает ему Государь последнее и самое важное благодеяние.
Но все это так удивительно, что я советую тебе это записать, покуда оно в свежей памяти, но только для одного твоего брата. А между тем забудь и имя этого несчастного".
Я так и сделал.
Примечание: Печатается из собственноручной тетради А. Я. Булгакова. Тиранства Аракчеева, в последние два месяца царствования Александра Павловича, превосходили всякую меру. По всей дороге от Москвы до Петербурга только и было разговору, что о несчастных людях, засекаемых по делу об убийстве Настасьи Минкиной, так что Николай Павлович, еще до вступления своего на престол, счел долгом распорядиться о прекращении неистовств этого деспота (П. Бартенев).