Город Березанск всегда славился своим тихим нравом. Расположенный в долине между гор, он жил размеренно: рынки по субботам, фестиваль яблок в сентябре, старый маяк, давно превращённый в музей. Но однажды утром жители проснулись и не смогли понять друг друга.
Первой заподозрила неладное Алиса, библиотекарь. Её коллега, мистер Грохов, тыкал пальцем в полку с книгами и сыпал гортанными звуками, будто пел песню на арабском, смешанном с китайским. «Вы что, пьяны?» — спросила она, но тут же замерла: её собственные слова звучали как щебет птиц, переплетённый со скрипом старых дверей. Паника поползла по улицам, как пожар.
К полудню город погрузился в хаос. Врачи не могли прочесть истории болезней, учителя — объяснить уроки. Даже дорожные знаки превратились в завитушки неизвестного алфавита. Мэр пытался успокоить толпу жестами, но его движения лишь усиливали смятение. Единственным, кто сохранял спокойствие, оказался глухонемой мальчик Лева. Он давно жил в мире без слов и теперь просто достал блокнот: «Что случилось?»
Алиса обнаружила странность: новые слова меняли реальность. Когда пекарь Клим назвал хлеб словом «Шарон», булки стали пахнуть фиалками. Слово «Люстра» от старьёвщицы Марии заставило фонари на площади зависнуть в воздухе, как светильники. Но стоило попытаться записать звуки — чернила исчезали, а бумага горела.
Лева показал ей рисунки: на стенах домов, тротуарах, даже листьях проступили символы, напоминающие шрифт Брайля. Алиса коснулась одного — и в голове пронеслось: «Прости». Город говорил. Но зачем?
Ночью Алиса и Лева пробрались в маяк. Там, в подвале, они нашли старую карту: Березанск стоял на месте древнего капища, где племена «говорили с ветром». Легенды гласили, что земля здесь впитывала слова, как губка, пока люди не стали забывать их истинный смысл.
«Она вернула их», — написал Лева. Она — дух места, обиженный столетиями молчания. Город заговорил на языке, который понимала только земля. Но каждое произнесённое слово меняло реальность, искажая её.
К утру Березанск начал исчезать. Дома растворялись в тумане, люди — теряли очертания. «Шарон» Клима создал фиалковые поля, но стёр границы между комнатой пекарни и улицей. Алиса поняла: чтобы остановить это, нужно вернуть словарный порядок. Но как, если язык нельзя записать?
Лева тронул её руку и написал: «Спроси у неё». Они вышли на площадь, где когда-то было капище. Алиса крикнула на своём птичьем языке: «Мы слушаем!». Земля задрожала, и из камней поднялся силуэт женщины из мха и корней.
«Ваши слова стали пустыми, — зазвучало в головах. — Вы давали имена, не вкладывая душу. Я вернула язык смыслов. Но вы не готовы».
Алиса упала на колени: «Мы исправимся. Верни нам речь!». Дух протянул руку: «Тогда заплатите. Забудьте один язык — ваш или мой».
Город выбрал забытье. Утром Березанск заговорил на русском, но никто не помнил событий последних дней. Лишь Алиса находила в книгах следы странных символов, а Лева иногда рисовал их на песке. И когда продавец Климент называл хлеб «батоном», Алиса шептала: «Шарон». И булки пахли фиалками.
Город выучил урок: некоторые слова стоит беречь, как огонь. А иные — хранить в тишине.
