Перекресток лжи

Он сказал: «Это не измена, если она беременна». Мужчина, оправдывающий свою связь с коллегой, шокировал жену своим цинизмом. Но правда оказалась еще ужаснее…

*

Карина работала медсестрой. Предполагалось, что это не навсегда. Рано или поздно как единственная внучка она получит наследство от бабушки — и ка-а-ак заживет!.. Будет «кум королю».

Об этом Карине напоминали родственники.

Сама она о такой перспективе не задумывалась.

Во-первых, потому что любила бабушку — аристократического вида женщину, жившую в одном из южных городов и действительно миллионершу. Они редко виделись, но встреча всегда становилась для обеих праздником, и Карина не хотела променять эти встречи на нечто материальное.

Во-вторых, потому что Карина любила медицину, свое дело. Она проводила на работе столько времени, что возвращалась домой абсолютно без сил.

Там, в большом красном здании, где размещались приемный покой, травматология и хирургия — перед лицом жизни и смерти все были равны, неважно, насколько ты богат. А потом, в свободные часы, только бы добраться до постели, уронить голову на подушку — и всё равно, из чего будет наволочка: из шелка или штопаного ситца.

Когда-то это здание строили из расчета, чтобы всем больным хватило места. Теперь оно нередко выглядело пустым и даже заброшенным. Медиков, как и везде, не хватало, талантливые и амбициозные увольнялись — оставались те, кому некуда деться или кто устроился тут как-то получше, получил должность.

В результате более-менее сложные операции делать здесь избегали — предпочитали отправлять больных в соседний крупный город.

Многие поначалу думали, что уедет и Карина: осмотрится после медицинского колледжа, и переедет. Из небольшого провинциального городка молодежь сваливала косяками, и Н-ск всё чаще называли «городом пенсионеров».

Но Карину не манило никуда. Здесь прошло ее детство. Тут осталось несколько ее добрых друзей. В больнице Карина считалась одной из самых грамотных и толковых сестер. И каждый день давал ей возможность убедиться, насколько она здесь необходима. Ей казалось: если она уедет отсюда, то всё, что есть в ее жизни, рассыплется. И на новом месте придется собирать эти мелкие осколки, склеивать жизнь заново. А склеенное — это всегда плохо.

Карина была замужем. Ее муж Андрей работал на фармацевтическом предприятии, в народе его называли «Таблеткой».

Таким образом, профессии мужа и жены перекликались.

У них была дочь Алёна, она перешла во второй класс.

Жили супруги в своем доме, и за это тоже нужно было благодарить бабушку Карины. К свадьбе она подарила им деньги, и они купили этот дом: просторный, двухэтажный.

Если в городе и были какие-то таинственные, загадочные улицы, то их коттедж стоял именно на такой. Она была выше всех остальных, тянулась по склону горы. Из окон открывалась панорама, казалось, что город лежит у ног.

Сад за домом почти сливался с лесом. Впрочем, ни у самой Карины, ни у ее мужа Андрея не хватало времени, чтобы заниматься огородом или выращивать цветы. Сад был запущен.

Напротив их дома стояло уродливое строеньице, которое местным властям было как бельмо на глазу. Здесь жила семья, где пили все: от дедов до внуков, но семья владела этой землей и этой развалюхой много лет, наверное, с самого основания города, и переселить ее отсюда против воли было нельзя.

— Вот обрушится на вас крыша — и вопрос решится сам собой, — один раз в сердцах сказал участковый главе семейства.

По левую руку от коттеджа возвышался заброшенный профилакторий, одним своим видом наводивший мысль о съемочной площадке фильма ужасов. Его всё хотели купить и переделать во что-то: может быть, в гостиницу, а может, в многоквартирный дом. Но дальше проектов дело не шло.

И наконец, далее стоял небольшой отель, где постоянно что-то происходило: возвращаясь домой, Карина часто видела у входа полицейскую машину.

От дома до Медгородка Карине идти было минут пятнадцать. Она почти всегда ходила пешком и любила эти утренние прогулки. Вечером же, возвращаясь, она надеялась, что в ее районе не произошло ничего криминального. Особенно не по себе ей становилось, когда не горели фонари — а это случалось частенько.

Впрочем, Карине полагалось скрывать страх: профессия обязывала «держать марку». Она привыкла говорить уверенным спокойным тоном, что бы ни случилось. И держалась соответственно.

Лишь с одним страхом Карина не могла справиться. Но об этом знали лишь ее домочадцы. Молодая женщина боялась воды. Когда-то в детстве она чуть не утонула и это произвело на нее такое впечатление, что Карина так и не научилась плавать.

Она избегала любых водоемов, как шутил Андрей: «даже глубоких луж». Но он шел жене навстречу. Они никогда не ездили в отпуск к морю, не покупали круизы на теплоходах. Отправлялись в какие-нибудь города «с историей», ходили по музеям и театрам, любовались старинной архитектурой.

И лишь для дочери Андрей сделал исключение: поставил в саду небольшой каркасный бассейн.

Как-то в больнице, на втором этаже, в травматологии, лежал симпатичный парень, который работал спасателем на пляже.

Вообще пляж был одним из самых красивых мест в их городе, в набережную вбухали кучу денег, но Карина здесь бывала редко. И всё же она знала, как выглядит спасательная станция и помнила плечистых мужчин, которые сидели на лавочке с биноклем и наблюдали за купающимися.

Работа их была вовсе не синекурой. То кто-то из отдыхающих по пьяной лавочке вспомнит, как он в молодости переплывал Волгу, и решит повторить подвиг. То какая-нибудь мамаша, увлеченная пивом и беседой с подругами, не заметит, что ее ребенок играет возле самой воды, а приливы-отливы от гидроэлектростанции — вещь опасная. То надо срочно вернуть на берег лихача, который поплыл наперерез катеру...

И всё же Карина встала в тупик, когда в палату привезли Игоря.

— Как же вы ухитрились сломать ногу? — спрашивала она, делая ему у-кол. — В реке-то? Да еще такой сложный случай...

Рядом с Игорем лежал старик — тоже с пере-ломом. Ему сделали операцию, он был неа-декватен после нар-коза. Руки его то шарили по одеялу, то тянулись к проводке и стремились ее оторвать. Санитарки ругали старика, но он только смотрел на них водянистыми глазами и снова его крючковатые пальцы хватали уже частично оторванные провода.

— Вы бы кровать с дедушкой отодвинули от стены, — посоветовал Игорь, — койка же на колесиках. А то он так до беды доиграется... А ногу я сломал вовсе не в речке. Пришлось спускать одного чудика со скалы. Он забрался, а потом решил спуститься на берег по отвесному почти склону. В какой-то момент его переклинило от страха — ни туда ни сюда... До этого места можно добраться только на лодке, потом я поднимался на скалу, чтобы его подстраховать, а потом у меня из-под ног сорвался камень...

Карина слушала вполуха — работы у нее было еще много, присесть на стул у постели и поболтать не получилось бы никак. Но Игорь, видно, выделил ее, и с тех пор каждый раз, когда она заходила в палату, старался что-то рассказать ей. Чаще — о тех уголках, где мало кто бывал.

Острова на реке, полузатопленные пещеры, дикие отдАлённые пляжи... Благодаря своей профессии он знал окрестности лучше любого старожила.

— Это не для меня, — сказала ему Карина в конце концов. И призналась, что панически боится воды.

Игорь не отличался оригинальностью — по его мнению, ей следовало немедленно научиться плавать. Только так можно было победить страх.

Вообще Карине казалось, что он не прочь был бы закрутить с ней роман — она ему явно нравилась. Но у нее был муж, она его любила, и это закрывало все разговоры на данную тему. Карина только и могла, что повернуть на пальце обручальное кольцо, будто между делом, и поскорее уйти от очередного рассказа.

...Она вышла замуж рано, в первый год работы, и Андрей тоже был ее бывшим пациентом.

Иногда, очень редко, у Карины появлялось чувство, что она недостаточно побыла свободной, что эпоха влюбленностей и романов слишком рано осталась для нее позади.

Ее мать выразила бы это двумя словами: «Не нагулялась».

Но Карина понимала, что довольна жизнью. Она любит свою семью, свой дом — и ничего иного ей не нужно. Подруги до сих пор завидовали ей по поводу Андрея: хорош собой, воспитан, заботлив — что еще нужно в наши дни?

И если Карина порой и ощущала себя на «коротком поводке», она старалась изжить это чувство, потому что собиралась прожить с Андреем всю жизнь.

...Всё случилось неожиданно.

В тот день Карина освободилась раньше обычного. Она забрала дочь из школы и настраивалась на спокойный вечер. Можно испечь плюшки с корицей и изюмом: ее домашние очень любили их. Можно помочь дочери сделать аппликацию для урока труда (Алёна сама признавалась, что у нее «руки-крюки»). Можно почитать книжку, наконец, уютно устроившись в кресле.

Звонок не вызвал у Карины энтузиазма. Ей не хотелось ни болтать с подругами, ни соглашаться на чьи-то просьбы (ее часто звали сделать уколы или что-то посоветовать. Она не нуждалась в деньгах, но ей трудно было отказать людям, попавшим в беду).

Но на этот раз в трубке прозвучал незнакомый женский голос. Неизвестная даже не уточнила, кто подошел к телефону. Просто сказала:

— Поговорите со своим мужем. Это, в конце концов, уже неприлично.

Карина сдвинула брови:

— Постойте... Что вы говорите... Вы меня ни с кем не перепутали?

— Ваш Андрей крутит роман с Алкой Незванцевой. Запирается с ней в кабинете. А она...

Трубка ударилась о столик. Карина не бросила ее — она просто упала.

*

Карина сидела в кресле и машинально вертела кольцо на пальце. У нее их было два. Простое гладкое обручальное и помолвочное.

Тогда, десять лет назад, Андрей хотел ей сделать предложение «красиво». Она чувствовала, что это произойдет вот—вот, но он любил получать радости от жизни, создавать своими руками «незабываемые минуты».

— Поедем в Израиль, — позвал он. — На неделю.

— А что там?

В ту пору Карина еще ни разу не была за границей.

— Древние легендарные места. Вечные ценности. Мертвое море, в котором еще никому не удавалось утонуть.

— Я смогу, — сказала она мрачно. — Я везде смогу. И это… Там, наверное, жарко, а я плохо переношу жару...

Они поехали в Питер. Хотя был ноябрь, не лучшее время для знакомства с «северной столицей». Мелкий дождь шел целыми днями, темнело рано. Но Карина все равно влюбилась в этот город, она во все глаза смотрела даже на его нищих.

Вот безногий парень в инвалидной коляске сидит, несмотря на пронизывающий ледяной ветер, в одной тельняшке, синий берет на голове. Парень ничего не просит. Но когда кладешь деньги в коробку, что стоит у его ног, он прикладывает руку к груди и роняет голову — выглядит это так, будто он приглашает тебя на танец.

А там — интеллигентная сухонькая старушка в зимнем пальто и шляпке читает стихи Блока. И тоже — коробочка стоит у ног. А на мосту парень с гитарой поет, хочется остановиться и слушать.

Макарова танцует в Мариинке,

Ну чем она тебе не Натали....

Они стояли слушали. И там же, на Аничковом мосту Андрей будто между делом надел ей на палец это кольцо. Карина смотрела и не могла отвести глаз. Камень светился точно сам по себе мягким золотисто-коричневым светом, и пересекал его — от края до края — черный крест.

— Как это? — спросила Карина.

Она не пояснила, что имеет в виду, но он понял:

— Это не нарочно сделано людьми. Камень такой. Хиастолит. Ты выйдешь за меня замуж?

— Но почему?..

И опять он понял то, что она не договорила.

— Потому что супружество — это крест по большому счету. От многого приходится отказываться, терпеть, прощать. Как-то так...

Андрей был легким человеком, и такой серьезный тон настолько был ему несвойственен, что Карина — которая давно уже решила, что ответит «да» — теперь медлила.

Потом она всё-таки сказала:

— Да, конечно...

Но в этот момент не было радости в ее голосе.

Правда, скоро им опять стало легко и весело. С утра до ночи бродили они по великому городу и Карина говорила:

— Странно... Тут везде вода: и реки, и каналы, и фонтаны... Вода даже в воздухе, мне кажется, я дышу дождем. Отчего же тут так хочется пить? А здесь, в центре, вода в бутылках такая дорогая, что рука не поднимается купить... Получается — Питер, а пить-хе-р....

Карина не знала, зачем вспоминала всё это сейчас. Она крутила на пальце кольцо, и черный крест, казалось, разговаривал с ней, напоминал, что надо терпеть.

Она старалась не слушать его. Продумывала другие варианты. Можно развестись. Сказать Андрею: «Уходи». Он соберет вещи и отчалит. Насчет дома не посмеет спорить — всем известно, что деньги дала ее, Карины, бабушка.

Но отчего-то Карина чувствовала, что этот вариант «не ее», он не проникает ей в душу глубоко. Заложена в ней была какая-то чер-това верность — она не могла отказаться от мужа, как не отказалась бы от брата или отца. Какой есть, но родной.

С другой стороны, Андрей сам мог уйти.

Вдруг он уже принял такое решение и теперь тянет время, выжидает момента, когда ей не так больно будет об этом узнать. Глупый, глупый... В этот момент Карине казалось, что боль, которую она испытывала, не пройдет никогда.

С того времени, как ей позвонили, прошел час.

Алёна играла наверху. Для нее ничего не изменилось.

Алёна — безмятежное детство, большие нарядные куклы.

Карина, наверное, сама «не доиграла» когда-то и покупала дочке игрушки часто — и по поводу, и без. Куклы были не Барби, и не реборны. О таких говорят: «прямо девочки-девочки»: локоны, закрывающиеся глаза, бантики, оборочки, туфельки. Когда отец уйдет, утешат ли Алёну ее подружки-куклы?

...Андрей пришел в обычное время. Карина всё делала «на автомате»: разогревала обед, подавала на стол.

Андрей с искренним наслаждением погрузил ложку в горячий борщ.

— Кто такая Алка Незванцева? — спросила Карина.

Ложка на миг замерла.

— Наша новая сотрудница. — Но Андрей не мог не понять, что имя это в его доме прозвучало не просто так. — Тебе доложили? А тебе сказали, что она беременна?

Люди подбирают разные слова, чтобы описать, что происходит с ними в такой момент. Кто-то говорит, что для него рухнул мир, кому-то кажется, что сердце ухнуло в пятки. У Карины было своё — ее точно ударили по сердцу молотком.

— Не от меня, — уточнил Андрей. — А на второе что-нибудь есть?

Второе было. Плов. Карина успела его приготовить до того как ей позвонили. Теперь всё делилось на «то, что было раньше» и «то, что после звонка».

Карине нестерпимо захотелось выпить. Чтобы отпустило. А дома, считай, ничего не было. На работе, когда больные старались сунуть ей подарок (а на самом деле овеществленную плату за услуги), она отнекивалась. Да и приносили ей, в основном, конфеты в коробках или шоколадки.

Сейчас в глубине шкафа она нашла бутылочку какого-то дурацкого ликера с медведем в фуражке на этикетке. Перелила в стакан всё, только булькало... Андрей тем временем сам набирал себе плов, стараясь подцепить ложкой со дна казана побольше мяса.

Карина выпила ликер как воду, лишь потом поморщилась от какой-то мерз-кой его сладости. Она сидела за столом, избегая смотреть на Андрея и ждала, когда ее «догонит».

Вскоре она слышала слова мужа уже как в тумане.

— У нее погиб муж. Она очень переживает. Ну нельзя было не сказать ей несколько добрых слов. Я уверил ее в том, что рано или поздно всё наладится, всё будет хорошо... Так у нас всё и началось...

— А потом ты решил доказать ей делом, что без мужика она не останется....

Голова кружилась все сильнее. Карину мутило.

— Пойми, — доносилось до нее, — какая же это измена, если она беременна?..

— Не говори со мной, — сказала она, — мне плохо.

А потом она лежала и впору было держаться за кровать, потому что ее куда-то уносило. Всё сильнее тош-нило, и Карина старалась даже дышать осторожно, чтобы не пришлось бежать к раковине.

В этот вечер она не помнила больше никого: ни мужа, ни Алёну... Подходили ли они к ней? Наверное, подходили. Во всяком случае, им пришлось обойтись без нее. Наверное, Алёну уложил спать отец.

На другой день Карина не смогла встать. Вернее, могла, но ее качало, и казалось, что пол ходит ходуном. Пришлось звонить на работу. Прибежала Дина Игоревна, измерила давление и сказала, что оно взлетело «аж мама не горюй». Выписала больничный...

Андрей по природе своей не мог чувствовать себя виноватым. Он делал те домашние дела, с которыми мог справиться, и терпеливо пережидал, когда буря минует.

Карина давно не перечитывала классику. Но сейчас ей вспомнился Стива Облонский — брат Анны Карениной. Он был таким же жизнелюбом, как Андрей и так же не видел особого греха в своих изменах. Ему хотелось лишь, чтобы жена поскорее забыла о случившемся и дома всё наладилось.

Вечером, когда Алёна ушла спать, Карина нашла в себе силы на разговор с мужем. Они снова сидели в кухне. Карина осунулась за один день и всё время куталась в пуховый платок.

— Сколько ей лет? — спрашивала она.

— Двадцать два.

Самой Карине было столько же, когда они с Андреем поженились. А для мужа это, выходит, роковой возраст.

— Богатая?

— Ну какое богатство, — Андрей отвечал нехотя. — Она вдова. Ездили к морю, ее муж там по-гиб...

*

— Что случилось?

Нельзя было не спросить, и Карина задала этот вопрос. Хотя по большому счету ее совершенно не волновало, что произошло с мужем Алки.

— Они гуляли по берегу, а на море был шторм, и его смыло волной...

— Первый раз про такое слышу.

— Наверное, попал в тягун. Это такая волна, которой невозможно сопротивляться. Они поехали к морю на пару недель, но Алла вернулась сразу после трагедии.

— Погоди, — Карина взглянула мужу прямо в глаза, — что-то ты не о том... Скажи мне, как будет дальше? Как ты всё это видишь? Пока что у нас всё, как в скверном анекдоте. Жена узнала последней, но всё же узнала... Твои действия?

Напрасно предполагала она, что Андрей почувствует свою вину, начнет вымаливать прощение.

— Понимаешь, — сказал он, — Алла сейчас в таком состоянии, что ее нельзя оставлять.

— То есть ты планируешь жить на два дома, — помолчав, уточнила Карина. — Будешь опекать ее — несчастную беспомощную вдову, а потом приходить ночевать сюда. Так?

— Если я сейчас всё оборву, у нее случится нервный срыв.

Карине хотелось завизжать: «Мне-то что за дело до ее срывов?! Пусть хоть сдо-хнет! Почему я должна о ней думать?!»

Но уже стреляло в голову и, если бы она сейчас перешла на крик, боль сделалась бы нестерпимой.

Карина поморщилась, приложила ко лбу ладонь. Это было простейшее обез-боливающее. За таблеткой еще нужно было встать и сходить. А пальцы у нее сейчас были ледяные и, если прижать их к тому месту, где свила гнездо боль, то она чуть-чуть утихала.

— Скажи мне еще, — продолжала Карина, — когда ты закончишь опекать эту Аллу, ты найдешь другую женщину, которой потребуется твоя помощь? А мне ты предлагаешь роль старшей жены в гареме? Или как? Или что?

До этого случая они не ругались всерьез и теперь Андрей пережидал. Он видел, что Карине надо высказать ему всё то, что мучит ее. И он готов был какое-то время ее слушать. Андрей надеялся, что после этого жена успокоится и он сможет провести остаток вечера как обычно.

Он любил подолгу стоять под горячим душем, потом лежал в постели и читал новости, пока, наконец, не засыпал. Говорят, что крепко спят люди с чистой совестью. Андрей спал как младенец: безмятежно, наслаждаясь каждой минутой отдыха.

Карина не успокоилась — у нее просто не было сил ругаться. Потом она первой прошла в ванную. Там у них хранилась аптечка, Карина вытряхнула на ладонь две таб-летки сно-творного, запила их холодной водой из-под крана, а затем ею же ополоснула лицо.

Пошла и легла.

Когда Андрей появился, наконец, после душа, Карина спросила его:

— Завтра отведешь Алёну в школу?

— Ты же дома, — поразился Андрей.

— Я на больничном, — напомнила она, — Не знаю, встану ли я утром. Смогу ли...

Прежде дочерью всегда занималась она: завтрак, косички, проверить, ничего ли девочка не забыла, довести ее до ворот школы...

— Алёна уже большая, прекрасно дойдет сама, — возразил Андрей.

Это значило: Карине нельзя крепко заснуть, нужно было спать как всегда — вполглаза, чтобы всех поднять вовремя. А утром, хочешь не хочешь, а проводить Алёну. Не все дороги в окрестностях были с тротуарами, кое-где следовало идти по краю, чтобы разминуться с машинами. Мала Алёна для таких дорог.

Коллектив у Карины на работе был еще тот, как сказала бы ее мама: «су-чий». Если кто-то увидит, что медсестра ведет дочь в школу, а на работу не собирается, от-мазывясь больничным, тут же будут сделаны выводы. И когда Карина появится, наконец, на рабочем месте, ей придется выслушать немало язвительных слов. Мол, у всех есть дети, но никто не сдувает с них пылинки и не берет по каждому поводу бюллетень.

Карина вяло отметила, как мало ее это трогает. В семью пришла беда и опять решать, что будет дальше, предстоит ей и только ей. Андрей расслаблен и благодушен, Алёнка мала, и ее будущее надо защищать в первую очередь.

Карина лежала и тихо плакала. Ей хотелось спрятать голову в песок, как делает страус, но она не могла позволить себе этого. Значит, следовало найти силы на какие-то решения, а где их взять, эти силы?

*

Алла Незванцева стояла в ванной перед зеркалом и рассматривала свое отражение. Она была еще очень молода, и беременность пока еще никак не сказалась на ее внешности. Лицо выглядело свежим, и несколько килограммов, которые Алла набрала за последнее время, оказались ей даже к лицу.

В зеркале она видела женщину с красотой несколько кукольной. Светлые волнистые волосы, голубые глаза, маленький рот с яркими от природы губами... Вот только взгляд всё еще оставался затравленным. И Алла думала, что это выражение вряд ли исчезнет — оно останется с ней навсегда.

Несколько месяцев назад Алла вот так же стояла перед зеркалом и смотрела на себя — болезненно худую, со спутанными волосами, а майка не скрывала синяков на руках и на шее... одни из них уже пожелтели, другие имели насыщенный фиолетовый цвет, а третьи только наливались синевой, готовились проявиться.

Хуже всего приходилось, когда Давид не мог сдержаться и очередной фингал расцветал на лице — тогда муж по несколько дней не выпускал Аллу из дома. До тех пор пока синяк не начнет выцветать — тогда его уже можно будет спрятать под толстым слоем косметики.

Алла думала, что так и пройдет ее жизнь — рядом с человеком, который сумел ее смер-тельно запугать. И жизнь эта, по всей видимости, не будет долгой. Алла знала, если она попытается сбежать, ей придется за это жестоко поплатиться. И после нескольких неудачных попыток вернуть себе свободу она больше не делала новых.

Из обыкновенной девушки, хорошенькой и смешливой, она превратилась в молчаливое безответное существо и даже боялась задуматься, почему муж ведет себя именно так. Может, это какая-то психическая болезнь, неудержимая тяга к жестокости? В любом случае, у нее не было выхода.

У Давида был свой бизнес. Алла знала: работа держит его в напряжении, и он снимает стресс, измываясь над молодой женой... Во всяком случае, Алла не сомневалась: именно ей приходится хуже всех — из тех, с кем общается муж.

Чего она не подозревала — того, что в сравнении с другими женщинами, встретившимися на его пути, ей еще повезло.

Он сам рассказал ей об этом в тот злосчастный вечер на курорте.

Они были в номере, собирались спуститься в ресторан, на ужин. Давиду кто-то позвонил. И во время этого разговора муж менялся на глазах. А когда нажал на «отбой», посмотрел на Аллу таким взглядом, что та вжалась в стену, искренне желая исчезнуть.

Алла не знала, в чем она провинилась. Она давно уже ни с кем не встречалась, оборвала связи со всеми знакомыми, даже подруги перестали звонить. Молодая женщина старалась лишний раз не выходить из дома, потому что ревность — это то, на чем Давид был помешан, и провоцировать его выходило себе дороже.

Но на этом раз она испугалась напрасно. Оказывается, Давид думал совсем не о ней.

— Кажется, — сказал он, — мне пора сматывать удочки...

— Что случилось? — еле слышно спросила она.

— Кое-что всплыло... На меня еще не вышли, но выйдут вот-вот... И этого нельзя допустить.

Рот Аллы приоткрылся, взгляд стал отрешенным. Сейчас ее можно было принять за умственно-отсталую. Давид что-то натворил, он пустится в бега и ее потащит с собой. Что за жизнь их ждет? А когда он нервничает или в плохом настроении, ей приходится особенно тяжело. Тогда он и вовсе не знает жалости.

Но того, что Давид рассказал ей в тот вечер, Алла все-таки не ожидала. Оказывается, саму ее лишь условно можно было назвать жер-твой. Имелись жерт-вы и настоящие. Это были женщины из тех, за кого некому заступиться, и расследования по делам которых полиция ведет довольно вяло.

Девица легкого поведения, еще какая-то деревенская девчонка, приехавшая в город на заработки, продавщица-ото-рва, поплатившаяся за свою наглость... Волею судьбы они подвернулись Давиду под горячую руку. И находились теперь там, откуда вернуть их было никоим образом нельзя, а именно — на том свете.

— Да не дрожи ты, — огрызнулся Давид, видя, что жена уже невменяемая от страха. Некоторое время он напряженно думал, а потом подошел к окну. Их отель стоял на берегу моря, пляж лежал внизу как на ладони. — Что у нас там? — Давид размышлял. — Шторм? К завтрашнему дню он, судя по всему, не утихнет. Сегодня я все подготовлю: документы, деньги — они будут меня ждать в определенном месте. А завтра мы пойдем прогуляться. По кромке воды. Когда меня смоет волной и я не смогу выбраться из моря, ты будешь меня долго искать. Бегать по берегу и пла-кать... Станешь звать спасателей — но никто из них не сунется в море в такой шторм, им придется ждать, когда он утихнет. И меня, конечно, не найдут. Ты будешь вдовой, которая утопает в своем горе. Поняла, что тебя ждет?

Алла ничего не поняла. Она знала, что Давид превосходный пловец. Неужели он раскаялся и решил нало-жить на себя руки? Тогда причем тут документы и деньги?

*

Давид объяснил, что он задумал, в нескольких фразах:

— Меня унесет море, тело не найдут и о моей дальнейшей судьбе знать никто не будет. Но ты должна мне помочь.

Он сказал это повелительным тоном, каким всегда говорил с ней. Он не рассчитывал на возражения.

Алла напряженно думала. Муж держал ее в постоянном страхе, и она отвыкла соображать, принимать какие-то решения. Он всегда решал за нее.

— Я помогу тебе, — начала она осторожно, — я буду изображать безутешную вдову, но при одном условии...

Давид взглянул на нее с таким изумлением, будто до этого дня она была неодушевленным предметом и вдруг предмет этот заговорил.

— Ты никогда больше не появишься в моей жизни, — закончила Алла.

И замерла, затаила дыхание.

Он мог сказать: «Ишь, чего захотела. Пока ты жива, ты принадлежишь мне». Мог пригрозить, что напомнит о себе тогда, когда посчитает нужным. И ей лучше не артачиться и не упоминать про какие-то там «свои условия». Иначе с ней будет то же самое, что произошло с несчастными женщинами, из-за которых и родился весь этот план.

Алла стояла, не поднимая головы. Для нее всё было поставлено на карту. Не случится больше момента, когда Давид будет так сильно зависеть от нее.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Но если ты будешь недостаточно убедительна... Если меня поймают и посадят… Есть люди, которые рассчитаются с тобой за это.

На другой день все прошло как по маслу. Народу на пляже было, конечно, не так много, как в ясный солнечный день, но хватало. Никто не купался — шторм к той поре ничуть не утих. Но люди сидели на шезлонгах или просто на песке, смотрели на бушующее море. Курортникам жаль было пропускать даже день отпуска. Они приехали сюда ради моря, так хоть поглядеть на него!

Алла с Давидом должны были изображать влюбленных, которые глаз друг с друга не спускают и не замечают ничего вокруг. Муж взял Аллу за руку и повел туда, где разбивались о берег волны. Почувствовал ее сопротивление. Она готова была зарыться пятками в песок.

— Я боюсь, — тихо сказала Алла. — Ты же знаешь, я очень плохо плаваю. А вдруг смоет и меня?

Это неожиданно пришло ей в голову. А еще она подумала, что Давид не станет жалеть о ней. И вся эта история будет выглядеть еще достовернее — оба супруга уто-нули, просто те-ло жены нашли, а мужа нет...

Давид крепко взял ее за запястье и повел за собой. Алле было больно, так сильно он стиснул ее руку. Но на лице мужа играла улыбка и Алле надлежало подыгрывать: никто не должен был подумать, что он тащит ее за собой.

Они пошли вдоль берега, Давид ближе к кроме воды, Алла — дальше. Он смотрел только на нее, продолжал улыбаться и что-то ей говорил, только она ничего не слышала. Грохот волн всё заглушал. Потом Алла увидела огромный вал, катившийся на них и, видимо, по ее глазам Давид догадался об этом. Его рука напряглась, прежде чем пальцы выпустили ее ладонь...

Неодолимая сила сбила Аллу с ног, понесла на берег. Женщина понимала, что волна сейчас отхлынет, ей надо за что-то уцепиться, остаться на суше, иначе ее унесет в море. Ей уже нечем было дышать — холодная морская вода хлынула и в нос, и в рот. Песок казался скользким, схватиться было не за что.

В эти страшные минуты Алла не думала о муже. Каким-то образом она перевернулась на живот, и вот так, на четвереньках, стала уползать из пены дальше на берег. Потом кто-то схватил ее за шкирку (слава богу, она не сняла платья, купальник мог бы порваться от такого рывка) и помог выбраться.

Алла сидела дрожа, вернее, трусилась как замерзшая собачонка и дышала, дышала... Она понимала, что только что избежала смер-тельной опасности. Несколько минут прошло, прежде чем она спохватилась. С трудом поднялась на ноги и закричала:

— Давид!

Потом она металась вдоль берега, спотыкалась, выкрикивала его имя снова и снова, и люди пытались ей помочь, высматривали его голову в море. Кто-то уже звонил спасателям...

Алла помнила, как в южных морях (они не раз отдыхали и во Вьетнаме, и в Таиланде) Давид удивлял своими способностями даже профессиональных ныряльщиков. Он без труда задерживал дыхание на несколько минут и погружался на такие глубины, на которые не рискнули бы уходить люди, получившие базовую подготовку. Но никто из встревоженных людей, окружавших Аллу, не знал об этом.

Алла плакала и не было конца этим слезам, а она сама не могла бы сказать: рыдает она оттого, что потеряла мужа или оттого, что обрела, наконец, свободу.

Спасатели вышли в море только через пять часов, когда волнение стало утихать и когда шансы найти Давида живым практически достигли нуля.

*

Те первые месяцы стали самыми сложными для Аллы. Ее допрашивали следователи. У них уже не оставалось сомнений, что именно ее муж совершил те жу-ткие пре-ступления. И следователи эти были очень недоверчивыми — они не могли поверить, что Алла совершенно ничего не знала. Ей намекали, что лучше покаяться, чистосердечно признать вину.

Но она даже намеки их не всегда понимала, потому что обо всей этой истории услышала от Давида — в его последний вечер, проведенный с нею. Алла ничего толком не знала, и любой детектор лжи мог подтвердить ее искренность.

В конце концов полицейские оставили ее в покое. Но вот родные жер-тв, которые не могли теперь рассчитаться с преступником, хотели поквитаться хотя бы с его женой. Алла стала бояться звонков, избегала выходить из дома.

Но еще больше она страшилась того, что Давид вернется.

Наконец, один из следователей сжалился над ней, посоветовал сменить фамилию и уехать из этих мест. Алла так и поступила. Она взяла девичью фамилию матери и уехала в тот городок, откуда мать ее была родом. Прежнюю квартиру молодая женщина продала и купила новую, причем в приоритете была безопасность. Решетки на окнах, железная дверь и сигнализация.

За всеми этими хлопотами Алла упустила из виду некоторые физиологические изменения, вернее, списывала их на пережитый стресс.

То, что она беременна, молодая женщина поняла, только устроившись на работу.

Сложные чувства испытала Алла. Были времена, когда она очень хотела ребенка. Но потом всё затмевало чувство страха. Младенцы такие беззащитные, хрупкие... А когда на Давида накатывала ярость, он не владел собой. Алла не считала себя вправе дать жизнь существу, и чтобы кто-то другой эту жизнь тут же отнял.

Теперь же она ловила себя на том, что не испытывает нежности к будущему ребенку. Давид все-таки «догнал» ее, отныне она будет связана с ним навсегда. И только когда на УЗИ врач сказал Алле, что у нее девочка, она смирилась со своей беременностью и стала ждать рождения дочери.

Связь с Андреем Липовым для нее была своего рода случайностью. Здесь, на новом месте работы, мужчины нередко оказывали молодой женщине знаки внимания. Аллу окружал некий ореол роковой тайны, хотя она никому не рассказывала о своем прошлом. Боже упаси!

Андрей же начал заботиться о ней. В обеденный перерыв звал ее вместе сходить в столовую, после работы подвозил домой на машине, а один раз, когда в кабинетах отключили отопление из-за аварии, съездил и купил ей красивый пуховый платок.

Никто так давно уже не заботился об Алле! И она приняла эту помощь, а потом стала считать Андрея «своим». Она знала, что у него есть жена, дочь, но она никогда не видела их и не жалела. Алла думала, что они не прошли через то, что пришлось испытать ей, а значит, не заслуживают жалости.

О будущем Алла не задумывалась, вернее, не забегала мыслями далеко вперед. Вот родится ребенок, тогда... Мысли ее не шли дальше родов.

Каково же ей было в тот самый вечер, когда звонко тренькнул телефон, извещая о приходе смс-ки! Номер Алла, естественно, давно сменила. На звонки незнакомцев она давно уже не отвечала. Но тут сообщение высветилось на экране.

Женщина прочла и обмерла.

«Я за тобой присматриваю», — написано было в смс-ке. И больше ничего. Не было даже подписи.

Но Алла сразу поняла, кто прислал ей весточку. А теперь она стояла в ванной комнате, разглядывая себя в зеркале, и ей казалось, что синяки вновь расцветают на ее лице.

*

Карина нашла в интернете описание того самого несчастного случая. Произошел он на Черном море, в окрестностях Сочи, и выжившую женщину звали Аллой, вот только фамилия у нее была другая. Но фамилия — дело наживное.

Карина рассматривала фотографию этой молоденькой особы, и в какой-то момент против воли даже пожалела ее. Алла выглядела такой несчастной!

Но когда Карина стала читать дальше, ей сделалось не по себе. Муж Аллы — вне всякого сомнения — был пре-ступником, и вину его следствие доказало. Давида не нашли. Выжить у него вроде бы не было шансов, и всё же Карине было бы спокойнее, если бы Давид сидел за решеткой или тихо упо-коился бы на кла-дбище.

Карина никогда не увлекалась ни детективами, ни боевиками. Работая в травматологии, она на многое насмотрелась, но каждый раз, сталкиваясь с тяжелым случаем, жалела, что мир нынче такой жестокий.

*

На Карину точно повеяло холодком: между нею и жестоким преступным миром протянулась ниточка. Если Алла приспособилась жить с этим ма-ньяком, то, возможно, какие-то черты характера у них были схожи. А еще про Давида может вспомнить пресса, журналисты заинтересуются его вдовой — и выйдут на Андрея, а потом на его жену и дочь.

Прежде мысль о разводе была для нее сродни семечку, упавшему на землю. Оно могло прорасти. Или нет. Теперь же Карине казалось, что семя пустило корни, и вот-вот появится робкий росток. И чем дальше, тем больше будет он набирать силу.

Карина привыкла быть второй. Всегда и везде на вторых ролях. Она любила это с детства. Когда ребята по двое катались на санках, она неизменно старалась сесть сзади. Пусть первому: натягивать веревку, смотреть, как несется вниз склон горы, править санками и визжать от восторга. Карина предпочитала уступить первенство, уткнуться в чужую спину, съезжать так.

На работе Карина подчинялась врачам. Была толковой, расторопной медсестрой, выполняла чужие распоряжение. Но сейчас она ощущала: грядут перемены. Ей и только ей придется что-то решать, брать судьбу в свои руки.

Был канун Восьмого марта. Хотелось отвлечься хоть ненадолго.

— Пойдем с тобой по магазинам, — позвала Карина дочь. — Купим что-нибудь интересное...

У Алёнки загорелись глаза. Больше всего она любила ходить с матерью по большим торговым центрам, застывать возле витрин, где сверкали под яркими лампами разноцветные стекляшки в колечках, брошках, заколках. Девочка могла часами примерять новую одежду и вертеться перед зеркалом. В этом она была полной противоположностью своей матери, которая в детстве всегда предпочитала книжки игрушкам и нарядам.

— Мам, — спохватилась Алёна, — но ведь сегодня мы не можем покупать себе подарки...

— Почему?

— Ну... это должен сделать папа. Он у нас единственный мужчина в семье.

В другое время Карину позабавило бы серьезное выражение лица дочери. Но сейчас ей захотелось расплакаться, а надо было взять себя в руки.

— Но не у всех же есть имеются в семье мужчины... Разве это повод, чтобы остаться без подарка? К тому же папа может не угадать, что нам хочется. Пойдем вдвоем как две самостоятельные дамы?

Алёна кинулась собираться. Карина оделась гораздо быстрее и, поджидая дочку, сидела в прихожей. Она мельком бросила взгляд на себя в зеркало и подумала, что меньше всего похожа на женщину, которая готовится наслаждаться праздником.

...Они провели в огромном торговом центре не меньше двух часов. Алёна была счастлива. Эскалаторы возносили их на второй и третий этажи, в бесчисленных магазинах царила предпраздничная толчея. Карина вспомнила: когда-то, когда она была маленькой, даже сосед, ал-каш дядя Вася, возвращался домой на бровях, как обычно, но с веточкой мимозы.

Алёнка несла пакеты. Она выбрала себе новую куклу — в зеленом платье и соломенной шляпке. Казалось, кукла приехала на дачу, и с ней вот-вот случится какое-нибудь приключение. Звали куклу — это на коробке написано было — «Умница». В другом пакете лежали всякие обновки, начиная от нарядной футболки и заканчивая заколкой в виде бабочки с блестящими камешками на крыльях.

А тебе, мам? — спросила девочка.

У Карины было не то настроение, чтобы подбирать себе подарок. Но дочь не отставала. Алёнка уже кое-что смыслила в деньгах. Мать дала ей тысячную купюру:

— Купи что-нибудь на свой вкус.

Девочка забежала в ближайший цветочный магазин. Карина стояла у входа, смотрела на дочку через стекло. Странно. Молодая женщина не могла отделаться от мысли, что за ней кто-то следит. Этого не могло быть...

Кому могла понадобиться скромная медсестра? Но в стекле отразилась фигура мужчины в черном пальто. Он стоял за спиной Карины, шагах в десяти от нее, и не шевелился.

Женщина порывисто оглянулась. Никого. Но почудиться же ей не могло?

Алёна подбежала к ней с букетом тюльпанов. Это были искусственные цветы, сделанные очень красиво. Но Карине вдруг подумалось: «Как для по-койницы», и плечи ее слегка передернулись.

Она ничем не выдала свои чувства, поблагодарила дочь и позвала ее есть мороженое — в кафе на третьем этаже. Там предлагали множество вкусных десертов. И Алёна колебалась не зная, что выбрать. Она любовалась и кусками торта, щедро украшенного кремовыми розами, и прозрачным разноцветным желе. И, конечно, шариками мороженого.

Они сделали заказ и сели в самом дальнем уголке. Поэтому ни Андрей, ни его спутница, когда вошли, не заметили их сразу.

— Папа! — привстала Алёна.

— Тихо, — Карина прижала палец к губам, — у папы очень важный разговор. Давай с тобой поиграем... Давай сделаем так, чтобы они нас не заметили...

Девочка тут же включилась в игру, она готова была спрятаться под стол, но мать покачала головой:

— Мы тихонько уйдем и постараемся остаться для них невидимками. А вечером ты можешь рассказать папе, что его видела.

Алёна с воодушевлением закивала. И именно она улучила ту единственную минуту, когда пара была занята обсуждением заказа. Она потянула мать за руку и обеим удалось незаметно выскользнуть в двери.

Алёна что-то говорила, но Карина не слышала ее. Она думала о женщине, которую только что увидела. Конечно, фотографии Аллы были и в интернете: после тра-гедии на море журналисты снимали ее. Но сейчас молодая женщина очень изменилась.

Светлые волосы были острижены коротко — «под мальчика». Совсем юное лицо, куртка уже не могла скрыть изменившуюся фигуру... Но как суетился вокруг нее Андрей! С какой нежностью заглядывал ей в глаза! Нет, так не опекают женщину «из жалости», так заботятся лишь о той, которую любят...

Карина поняла, что выхода у нее нет, и принять она может одно- единственное решение.

*

«Я за тобой присматриваю», — эта фраза не шла у Аллы из головы. Наивная дур-очка, она надеялась, что Давид (если остался жив) уехал куда-то далеко, навсегда ушел из ее жизни. Для него самого было бы лучше, если бы он поступил именно так. Ему следовало отправиться туда, где его не знала ни одна живая душа. Даже ей, Алле, пришлось сменить фамилию. И ему тем более нужно было обзавестись новыми документами.

Но, оказывается, он наблюдает за нею. Он всегда был до безу-мия ревнив, и, значит, ей нельзя ни с кем заводить роман. Если Давид неподалеку, он расквитается не только с ней, но и с тем, с кем она встречается.

Андрей ее о чем-то спрашивал. Надо было ответить.

— Что? — переспросила Алла, — Я задумалась, извини...

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Вполне.

Ей следовало вести затворническую жизнь хотя бы ради ребенка. Чтобы спокойно доносить, родить и тогда уже... Возможно, тогда ей снова придется бежать.

Плохо, что они с Андреем работают в одной компании. Избегать друг друга не выйдет. Если оборвать все резко, ничего не объясняя, Андрей не просто обидится — он будет страдать. В конце концов он сделал для нее столько хорошего...

— Мне надо с тобой поговорить, — сказала Алла.

Нет, она не станет раскрывать карты до конца. Не расскажет о том, что задумал Давид в тот летний вечер у моря. Но Андрея следует предостеречь. Потому что он может быть в опасности. Он и его семья.

— О чем? — Андрей взял ее за руку.

Они сидели за столиком. Аллу сейчас раздражал даже запах кофе, поэтому оба заказали чай. Минуту назад Алла сказала, что ей хочется шарлотку, но сейчас она лишь водила ложечкой по куску яблочного пирога и медлила приняться за еду.

Андрею казалось: он предчувствует, о чем пойдет речь. Алла попросит его развестись. Будет настаивать на этом. Ее можно понять. Вскоре она уйдет в декрет, ей нужна какая-то опора. Он сам не знал, что сейчас пообещает ей. Зависит от того, что именно она скажет.

Вдруг глаза Аллы расширились.

— Что случилось?

Не отвечая, она смотрела через стекло — туда, где жил своей жизнью торговый центр. Смотрела и видела только знакомую фигуру в черном пальто. Мужчина неподвижно стоял возле ограждения.

— Что с тобой? — испугался Андрей, — Ты увидела привидение?

— Почти, — сказала Алла машинально. Она сама не понимала, что говорит.

— Дыши… Смотри на меня. Ничего страшного, совершенно ничего. Это просто паническая атака. Или тебе тут слишком душно. Так бывает… Так бывает часто… Дыши ровно, постарайся расслабиться. Ничего тревожного вокруг… ничего… Я рядом.

Последняя фраза вызвала у Аллы нервный смешок. Если это не галлюцинация, если Давид действительно наблюдал за ними — то, что Андрей рядом, не имело никакого значения. Вернее, имело. Им обоим будет хуже. Обоим.

— Ну, — Андрей надеялся, что это минутная блажь и Алла сейчас успокоится, — тебе уже легче?

— Закажи мне кофе, — попросила она.

— Какой кофе! Тебе, наоборот, надо успокоиться…

— Мне надо рассказать тебе кое-что, а для этого требуются силы.

Что-то в голосе Аллы не позволило Андрею возражать. Он отошел к стойке, и через пять минут официантка принесла им чашки: Алле — кофе с молоком, Андрею — крепкий черный и стакан воды.

Молодая женщина помолчала минуту и заговорила. Она старалась не упустить самых важных деталей и в то же время говорила скучным голосом, словно описывая то, что ей неинтересно. Нужно было хорошо знать Аллу, чтобы понять: за этим равнодушием скрывается глубокая боль.

Она рассказывала, как после свадьбы ее, молоденькую девчонку, Давид увез в другой город, оторвал от близких. Как знакомые завидовали ей сначала: красивый мужчина, взрослый, состоявшийся, бизнесмен.

Как Давид был против того, чтобы она работала, а ей, ду-рочке, тогда это было и в радость: она о роскошной жизни мечтала. Как постепенно, медленно, по капле, отбирались у нее самые невинные права: что-то сделать или куда-то пойти по своей воле. И на первый план выходило понимание: она не должна раздражать Давида — это может кончиться очень плохо.

— У меня не было телефона, на интернет он поставил пароль. Давид считал, что для развлечения мне вполне хватит телевизора. Он у нас и вправду был большой — во всю стену, и каналов много.

Гостей мы принимали по воскресеньям, когда Давид был дома, и в основном это были его друзья. Если они приходили с женами — вот с этими женщинами я и могла общаться.

Возможно, если бы я была более решительная, не боялась боли, не страшилась, что меня в очередной раз жестоко изоб-ьют или даже убь-ют — у меня появился бы какой-то шанс сбежать. Хотя я не знала, к кому обратилась бы за помощью, если бы вдруг оказалась свободной.

Из родных у меня осталась только мама — поехать к ней, означало бы подвергнуть риску и ее. Пойти в полицию? Мне кажется, мне бы там не поверили. Давид — известный человек, бизнесмен, меценат, и я… Кто я такая? Девчонка, окончившая школу… Меня бы сочли психически ненормальной — и только. Может, если бы у меня были влиятельные друзья, или хотя бы нашелся какой-то приют, где принимают женщин, подвергавшихся жест-окому обращению…

Тогда я еще думала, что всё это касается меня одной — и только. Что это мне не повезло, страшно, фатально… но только мне одной. Но оказалось, что это не я психически бо-льна, а мой муж. Временами в нем просыпался зверь и он ничего не мог с собой поделать, разве что «накормить этого зверя», принести ему жертву.

Он никогда не жалел людей, был полностью лишен эмпатии, поэтому страдания других его не трогали. И те, на ком он сорвал зло, кого отправил на тот свет, были для него чем-то незначительным — гораздо важнее, чтобы никто не связал его имени и имён его жер-тв…

Андрей казался потрясенным. Алла мельком задумалась о том, испытывает ли он отвращение к ней самой, что она носит ребенка от такого чудовища?

— Слава богу, ты от него избавилась, он уже не вернется, — повторял Андрей.

— Погоди, — сказала она, — самое интересное начинается дальше.

…В первый раз Алла рассказала кому-то о всей той авантюре, которую задумал Давид, чтобы уйти от преследования. И она ему в этом помогла.

Андрей побледнел:

— Но ты говоришь, что уехала, никому не сказав об этом… Что сменила фамилию… И, в конце концов, он дал тебе слово, что оставит тебя в покое.

— Свое слово он держит ровно столько, сколько ему это выгодно. Я не знаю, может, у меня действительно паранойя… Первое время Давид мерещился мне везде. Когда я за один час встретила «Давида» раз тридцать на улице — то есть я принимала за него чуть ли не каждого второго мужчину, у страха глаза велики, — я поняла, что нужно лечиться.

Пошла к врачу, но то ли он прописал мне слишком мягкие препараты из-за моего положения, то ли меня вообще ле-карства не берут, короче, легче не стало. Когда Давид в очередной раз мне чудился, я говорила, что этого просто не может быть, убеждала себя в этом. И вот сейчас я увидела его снова — после долгого перерыва. И вот что интересно, — продолжала Алла с меланхоличной улыбкой, — если прежде я отчего-то видела Давида точно таким, как тогда на пляже в последний раз — в шортах и рубашке цвета хаки — словно он так и не переоделся с той поры… то сейчас он был в черном пальто. То есть одет по погоде, и в волосах у него прибавилось седины.

Алла замолчала. Она не думала, что Андрей что-то скажет ей, как-то поддержит. За не такую уж долгую свою жизнь она привыкла к тому, что защиты искать не у кого.

— Постой, а он знает, что ты ждешь ребенка? — спросил Андрей.

Алла взглянула на него как на ду-рачка:

— Если он по своим связям сумел выяснить, где я, то достаточно ему было на меня взглянуть, чтобы понять… Даже если он прежде не знал, то сегодня уже в курсе. И… да, он всегда считал, что я его собственность, а теперь думает, что мой ребенок тоже.

— Что ты хочешь теперь делать?

Алла отметила это «ты». Естественно, она же теперь как про-каженная.

Она сочла своим долгом предупредить Андрея:

— Если он видел нас вдвоем, могу задать аналогичный вопрос тебе. Какие у тебя планы? Мне бежать уже некуда. Я сейчас в своем положении, как подранок. У меня сил нет. А тебе, может, и имеет смысл… Забрать семью и быстренько куда-нибудь свинтить…

— Знаешь что, — сказал Андрей, — переезжай к нам.

— Чего-о? — не поняла Алла. — Ты чего сейчас сказал?

— У нас большой дом. Места хватит всем. На окнах решетки. Двери металлические… И мы будем все вместе. Мне кажется — это уменьшит риск. Да, может быть, тебе вообще это все показалось?! Увидела похожего мужчину и приняла его за… Игра воображения и только.

— Твоя Карина будет очень рада, если я приеду?

— Она хороший человек. Если объяснить ей, в каком положении ты сейчас оказалась…

— То она будет просто в диком восторге! Ах, какой опасности подвергается теперь и она сама, и ее дочь — это просто замечательно. Андрей, ты бываешь не просто дурач-ком, а полным иди-отом, прости меня.

— Что же тогда?

Алла пожала плечами:

— Поеду и запрусь дома. У меня там тоже и железные двери, и решетки. Как чувствовала. Мне было, в общем-то, пофиг, в какой квартире жить, лишь бы там была какая-никакая безопасность. Если мне все это не почудилось, то Давид скоро проявит себя. Он никогда не умел долго терпеть. Может быть, он считал, что после его «см-ерти» я должна в монастырь уйти… А я сижу в кафешке. Бере-менная и с чужим мужиком. Такого его нервы не выдержат.

— Ты как хочешь, — сказал Андрей и видя, что Алла поднимается из-за столика, встал тоже, — но я сегодня же поговорю с женой. Бежать тебе и вправду некуда, а запасной вариант должен быть.

— А я напишу заявление, что беру отпуск за свой счет, и не стану никуда выходить, не буду никому открывать двери. Едой я давно запаслась, именно на этот случай. Да и… вот еще что.

Андрей замер.

— Если со мной что-нибудь случится, не принимай этого близко к сердцу. Давид — это что-то типа стихии. Не у всех получится ему противостоять. У меня так точно нет. Но если узнаешь, что я уже… всё… тогда беги со своей семьей, — Алла снизила голос до шепота. — И не думай, что всё обойдется.

*

— Мама, — сказала Алёна, — в моем шкафу кто-то живет.

Девочка говорила подчеркнуто серьезно, чтобы мать не приняла ее тон за шутку.

Но Карина подумала: как Алёна напоминает ее саму! Когда-то, когда Карина была маленькой и приезжала к бабушке, ее впечатлил большой старинный шкаф. Как нарочно, он стоял в самом темном углу; в том отделении, где одежда висела на плечиках, днем можно было прятаться — и даже не одной, а с подругой Леной. Там особенно хорошо «заходили» страшные истории, там царил легкий запах лаванды… В то время они еще не читали про сказочную Нарнию, но воображение уносило их в неведомые края.

Зато ночью Карина боялась закрывать глаза: от шкафа падала длинная тень, которая, казалось, время от времени шевелилась. И так легко было представить, что сухая дверь со скрипом откроется и оттуда выберется… Почему-то в детстве она ничего не боялась так, как человеческого скеле-та, может быть потому, что на картинках именно он часто становился символом сме-рти. Эти пустые черные глазницы…

Карина иногда думала с иронией, что и в медицинский она пошла для того, чтобы преодолеть этот свой страх, поселившийся в ней с юных лет.

— Что ты, я ничуть не смеюсь, — сказала она Алёне. — Ты внимательно осмотрела всё внутри? Давай поглядим вместе, ничего ли там нет?

Они открыли шкаф и проверили всё — там хранились только вещи девочки, а на самой нижней полке был устроен дом для ее кукол,

— Видишь, — сказала Карина, — никого злого тут нету.

Отчего-то ни ей, ни дочери не пришло в голову посмотреть на самый верх — туда, где была прикреплена видеокамера.

*

Карина не спросила мужа, где он был (она и так это видела своими глазами), но он сам этим вечером ждал возможности с нею поговорить.

— Я хочу попросить тебя кое о чем, — начал Андрей.

Карина внимательно посмотрела на мужа. Он должен был сейчас решить, что будет делать дальше: попытается ли спасти брак или уйдет к этой Алке Незванцевой. Вместо этого он собрался ее просить. О чем же? Попросит ее не устраивать скандал? Скажет, что она должна понять и простить?

Андрей торопливо стал объяснять. У Аллы ужасная судьба — молодая женщина достойна только жалости. И сейчас ей угрожает реальная опасность. Он хотел бы привести ее сюда — в дом, куда не проберется злоумышленник. Тут и полиция в двух шагах… Конечно, Алла не поселится с ними навсегда — только до тех пор, пока не минует опасность. В конце концов в доме есть свободные комнаты, где она никому не будет мешать.

— Гениальный план, — сказала Карина. — Долго думал?

— Правда? — Андрей не понял сарказма. — Вот и я считаю, что так будет правильно...

— Еще бы! Я не знаю, что за человек угрожает твоей подруге, но ты хочешь подставить нас, Алёнку в первую очередь, ты даже ее не жалеешь… Или ты поразительно легкомысленный человек. Скажи мне хотя бы одно — это твой ребенок? У этой Алки? Она ждет твоего ребенка?

— Что за глупости ты городишь?!

Карина махнула рукой. И было в этом жесте такое раздражение, что Андрей замолчал. Настаивать, когда жена в таком расположении духа, было себе дороже.

…Через несколько дней Карине закрыли больничный и она вышла на работу. При том, что она любила свое дело и не мыслила себя ни в одной профессии, кроме медицины, каждый раз, выходя на дежурство, Карина знала, что окунется в атмосферу напряженную, полную раздраженных голосов, спешки одних людей, требовательности других, нежелания ничего делать третьих... Она знала, что уже к вечеру будет усталой, выжатой, но, если бы даже она пришла к ночи домой, то не сразу смогла бы заснуть, переживая события минувшего дня. А ей предстояло остаться в отделении на ночь.

Первое же суточное дежурство выдалось тяжелым. «Скорая» все привозила и привозила пациентов. А в приемном покое в эту ночь работала медсестра молодая, неопытная и Карина «подстраховывала» ее. Порою ей казалось, что «приемный» напоминает не больницу, а отделение полиции. Вот двое мужчин прямо здесь устроили пья-ную разборку, а следом уже везли сорокалетнего дядьку с но-жевым, потом явились цыгане — у их ребенка было подозрение на аппендицит. Хирург, который спустился с третьего этажа, цыган не устроил — они требовали знакомого врача, и тщетно молоденькая сестричка говорила им, что не станет вызывать Ивана Дмитриевича среди ночи...

Это где-то там, в идеальном мире, все проходит как по маслу, хватает всего: и медиков-профессионалов, и лекарств, и больные смотрят на тех, кто в белых халатах, как на богов. В реальности же Карине приходилось и прикрикнуть, и сглотнуть оскорбление, и втолковать что-то неразумному, а то и поплакать в уголке.

Карина думала, что, благодаря работе, ей пришлось увидеть гораздо больше кр-ови и грязи, чем ее мужу. Может быть, поэтому она так отчетливо представляла последствия крим-инальных разборок. Она твердила себе, что сделает всё, чтобы в ее доме никогда не появилась эта Алка Незванцева, которую она уже ненавидела. Столь острых чувств она прежде не испытывала никогда и ни к кому.

Утром Карина хотела только одного: упасть и заснуть. Но даже усталость не избавила ее от этой ненависти.

*

Алла исполнила свой план и взяла на работе отпуск без содержания. В кухонном шкафу у нее хранился запас пакетиков с едой быстрого приготовления, да и есть ей сейчас совсем, если честно, совсем не хотелось. Она еще раз прикинула варианты: обратиться в полицию или хотя бы попросить больничный в женской консультации. В любом случае пришлось бы выходить из дома, но Алла просто не могла заставить себя сделать это.

Стоило ей шагнуть на лестничную клетку, как у нее начиналась такая паника, что Алла в спешке возвращалась в квартиру, захлопывала дверь, а потом стояла, привалившись к ней, переводя дыхание.

Она уже сталкивалась с таким — сразу после «тра-гедии на пляже» ей пришлось проходить лечение у психо-терапевта, ее учили правильно дышать, чтобы быстрее успокоиться. Но сейчас всё пошло прахом, сердце колотилось где-то в горле.

Может, Давид окончательно сошел с ума? Прежде он был только вспыльчивым. И чудовищно жес-токим в моменты своих вспышек. Но он никогда не играл в охотника, выслеживающего жертву. Теперь же, казалось Алле, Давид готов был зайти дальше, гораздо дальше чем прежде, и от этого становилось еще страшнее.

Что он попытается сделать, чтобы добраться до нее? Алла вспомнила детектив, прочитанный когда-то давно. Главными героями были два ценных свидетеля: мужчина и женщина. Чтобы они могли дать показания, их изолировали, приставили к ним охрану. Содержали их по отдельности, но все же им удалось перемолвиться несколькими словами. И мужчина, лучше знакомый с преступным миром, сказал героине, что ничто им не поможет — они обречены.

Через несколько дней он был найден ме-рт-вым в душе. Как уверяли охранники, это был несчастный случай. А позже женщина подошла к окну, чтобы посмотреть на воздушное шоу, и тоже — в результате якобы случайности — выпала из окна.

Мрачное совпадение

Окажется ли Давид таким же изобретательным, как тот кил-лер, или у нее есть все же какой-то шанс? Надо только затаиться и переждать?

Алла думала, что не сможет спать ночами, но подсознательно она ждала, что Давид придет днем. Днем легче было остаться незамеченным, войти в подъезд как обычный гость. Это ночами любой звук слышен, кто-то из соседей обязательно выглянет, если откроется входная дверь.

...Утром Алла тотчас, как проснулась, пошла варить кофе. Она отметила, что рассветает уже совсем рано, всё больше чувствуется весна. Окна молодая женщина держала почти все время зашторенными. Но сейчас одна из штор оказалась сдвинутой, и Алла подошла, чтобы поскорее поправить ее. И замерла.

На подоконнике, с внешней стороны, лежала растер-занная ворона. Ни одна кошка не смогла бы подняться на восьмой этаж со своей добычей. Ни одна хищная птица не уронила бы жер-тву так точно — на этот узкий подоконник.

Алла отпрянула от окна. В этот момент она понимала только одно. Если сюда придет Давид, она лучше выйдет в то же самое окно, где лежала ворона, чем поедет с ним.

И отчего-то ей припомнилась свадебная клятва. Слова, которые прежде казались торжественными, теперь напугали ее: «Мы стали с тобой одним целым, и я клянусь быть с тобой вместе в болезни и здравии, в богатстве и бедности, пока см-ерть не разлучит нас». Давида не удовлетворила бы эта клятва — он посягал не только на земную жизнь, но и на Вечность.

*

— Папа, — сказала Алёна, — а как же рисовальный кружок?

Андрей хозяйничал на кухне, Карина отсыпалась после дежурства, и он, редко бравшийся за стряпню, хотел приготовить что-нибудь, задобрить ее. Он все-таки не отступался от мысли, что сможет привезти сюда Аллу. Нужно только вести себя умно, ничем не раздражать жену, и тогда она...

— Какой кружок? — Андрей помешивал мясо на сковородке, переворачивал кусочки, чтобы они подрумянились.

— Изостудия, — пояснила Алёна, — Раиса Аркадьевна сказала, что сегодня мы будем рисовать углем.

— Ну и?.. Это же хорошо... Это же интересно, наверное?

— Но мама спит. И ты сказал: ее не будить.

— Так что?

— Но она же меня отводит! — теперь в голосе Алёны чувствовалось нетерпение. — Ты со мной пойдешь?

Андрей взглянул на сковородку.

— Твой кружок — он где?

— В центре внешкольной работы, — сказала Алёна чуть ли не по слогам.

Он сообразил наконец:

— А... это бывший дом пионеров. Слушай, тут идти пять минут... Беги... Назад тебе когда? Через два часа? Вот тогда мама или я тебя встретим. Там уж темнеть начнет.

— Ты правда разрешаешь? — Алёна уточняла, словно не доверяя тому, что услышала.

— Давай быстренько... Мы в твои годы, знаешь, какие были самостоятельные...

Алёна собиралась не торопясь, точно надеясь, что мама всё-таки проснется. Девочка чувствовала, что поступает как-то неправильно: она медленно натягивала свитер и гамаши, складывала в сумку рисовальные принадлежности. Несколько раз завязывала и снова распускала ленточку шапки под подбородком...

Карина спала.

Отец проводил Алёну до порога. Кивнул ободряюще:

— Через два часа мы за тобой придем.

Алёна шла по улице — это была крайняя улочка у леса, и прохожие тут встречались редко. Впереди нее шел невысокий мужчина. Девочка не обратила бы на него внимания, но прохожий вдруг уронил ключи.

В другое время Алёна задалась бы мыслью: снег уже начал таять на весеннем солнышке, связка ключей упала на асфальт, звякнула, но прохожий не обернулся. Почему? Вместо этого девочка нагнулась, подняла ключи:

— Эй, вы уронили...

Человек не обернулся. Не слышал, наверное. Алёна поспешила за ним. Казалось, он всего на несколько шагов впереди нее, но девочке никак не удавалось нагнать мужчину. Вот они дошли до конца улицы, завернули за угол. Алёна теперь почти бежала.

— Э-эй!

А он уже садился в машину. В большой джип с затемненными стеклами. Наконец-то Алёна догнала этого человека, он взглянул на нее.

— Это вы потеряли, — сказала она, протягивая ему связку.

— Спасибо, — он улыбнулся.

И вдруг его пальцы легли на ее кисть.

*

Трудно представить себе тот леденящий ужас, который испытывают родители, когда их ребенок не возвращается домой.

Карина проснулась вскоре после того, как Андрей разрешил дочери одной пойти в изостудию. Мать никогда не забывала про эти занятия. Изредка случалось так, что она не могла отвести Алёну, тогда Карина чувствовала себя безмерно виноватой. А сейчас она просто проспала. Заснула после тяжелого дежурства — как в омут провалилась. Может быть, подсознательно она думала, что Андрей заменит ее, раз он дома — отведет Алёну в студию.

— Куда ты так торопишься? — муж смотрел недоумевающе. — Еще час до конца занятий, еще рано идти за ней...

— Ты сам говорил, — Карина натягивала сапоги, — что мы должны запереться в доме как в крепости. И при этом отпустил маленькую девочку...

— Вот именно! Она ребенок. Кому она нужна? Если в дело ввязался этот маньяк — он придет за Аллой. Не срывай Алёнке занятия...

Карина не слушала его. И хотя ей хотелось накинуться на мужа, вцепиться в него — впервые в жизни хотелось, — всё это отступало на второй план. Если с дочкой всё в порядке, она тотчас подаст на развод. Карина больше видеть не могла мужа.

По улице она шла торопливо, летящими шагами, забыв о высоких каблуках. Удивительно — ни разу не подвернула ногу.

Бывший дом пионеров (одно из старейших зданий в городе, одноэтажное, такое низкое, что казалось, оно вросло в землю) находился неподалеку. В коридоре стояла тишина, шли занятия. Вахтерша уютно вязала, сидя на диване в «зеленом саду», в горшках тут росли фикусы и пальмы. Женщина узнала Карину и кивнула.

Карина подошла к изостудии, чуть приоткрыла дверь. Неслышно — Раиса Аркадьевна ее даже не заметила. Дети, как всегда, рисовали за мольбертами.

Алёны среди них не было.

Карину прошибла паника — до холодного пота.

Выяснив, что девочка не появлялась на занятиях, мать побежала домой. Несколько раз падала, поднималась и снова, задыхаясь, спешила... Колени были разбиты в кро-вь, Карина хромала, но замечала это лишь потому, что хромота мешала ей бежать.

— Ее там нет! Она не приходила! — выкрикнула Карина, едва открыв дверь, в глубину дома.

Через несколько мгновений Андрей стоял возле нее, в коридоре, ошеломленный, вытирал руки о кухонное полотенце.

Оба не могли сообразить, что надо делать. Такого никогда не случалось в их семье. Алёна не задерживалась на улице с подружками, родители всегда знали, где дочь.

— Звони в полицию, — велела Карина, — и, чтобы они не медлили, нужно начать поиски немедленно. И дай мне телефон Аллы...

— При чем тут Алла?! Ты уже помешалась на ней. Ей не нужна наша дочь.

— Ей нет, — сказала Карина, — а ее мужу да. Он хочет причинить тебе такую же боль, какую ты причинил ему, связавшись с Алкой...

Андрею потребовалась пара секунд, чтобы обдумать слова жены:

— Хорошо, я ей сейчас позвоню.

— Не ты. Я.

Даже в том состоянии, в каком Карина была сейчас, она заметила, что Андрей напрягся:

— Ты что, хочешь наорать на нее?.. Ты понимаешь, что сейчас совершенно неподходящее время?.. Мы о другом должны думать...

— Телефон!

И видно, что-то было в голосе Карины такое, что Андрей не рискнул спорить дальше и стал диктовать цифры.

Карина сидела на стуле, в углу комнаты, набирала номер, а потом ждала, когда ей ответят. И в это время билась головой о стену. Андрей никогда раньше не видел подобного. Его жена, которую (как он думал) он очень хорошо знал, механически ударялась о стену лбом: еще, еще и еще раз. Против воли — это напомнило Андрею движение маятника.

Телефон был включен на громкую связь. Алла могла не ответить: номер-то был для нее незнакомый. Но она откликнулась и голос ее был тоже полон страха.

— Да? Кто это?

Карина не стала тратить время, объясняя кто она и почему звонит.

— Чего твой Давид хочет от нас?! Куда он мог увезти нашу Алёну?! Господи, господи, почему ты не выбрала себе другого мужика?! Ну почему?! — Карина, наконец, разрыдалась. Андрей слышал, Алла ей что-то говорит, но не мог разобрать слов из-за этих страшных глухих рыданий. — Нам надо встретиться, — наконец, Карина смогла заговорить связно. — Как это ты не приедешь? Как можно бояться за себя, ты же нас больше всех подставила — как можно бояться за себя больше, чем за ребенка?! Что? Хорошо, тогда я приеду к тебе. Когда? Сейчас!

Карина оборвала разговор. Сказала Андрею с яростью:

— Почему ты еще сидишь здесь? В полицию! И не уходи оттуда, пока они не возьмутся за поиски. Чтобы никаких «через три дня». Сейчас, прямо сейчас, по свежим следам...

— Но, если рассказать им про Давида, получится, мы подставим Аллу. В полиции поймут, что она помогла ему сбежать и всё это время знала, что он жив...

Страшным был взгляд, который бросила на мужа Карина:

— Адрес твоей девки?! Быстро диктуй адрес!

Через пару минут Карина уже вызвала такси.

Перед тем как выйти из дома, она положила в сумочку единственное, что в ее представлении могло сойти за о-ружие: кухонный нож, которым Андрей еще недавно резал мясо.

*

Алла внимательно слушала, что говорит Карина. Они сидели на диване, Карина в одной руке сжимала телефон, она каждую секунду ждала весточки — от Андрея или от полиции. Любой весточки, хоть косвенно указывающей на то, что Алёна жива.

Телефон молчал.

Алла принесла початую бутылку водки, налила Карине полную рюмку:

— Выпей. Легче будет ждать. Мне не наливай, я не буду...

Марина покивала — и много яда было в этом жесте. Мол, ты-то сама не пьешь, ты боишься за своего ребенка, а моего ребенка ты подвела под монастырь, и жив ли он теперь — неизвестно.

Алла ничего не заметила. Она сидела в углу дивана, поправляла на себе зеленый жакет, куталась в него, точно ее морозило, и пыталась проникнуть в мысли того, кого считала чудовищем.

Лицо Аллы было совсем бескровным. Прозрачным. Она выглядела на редкость беспомощной и уязвимой, но это не трогало Карину

— Я думаю, что он не один, — наконец, сказала Алла.

— Что?

— Давид не смог бы играть сразу на всех фронтах. Ведь не девочка — его главная цель. Он хочет пому-чить нас: меня, твоего Андрея... Значит, он постарается быть рядом с нами, чтобы упиваться нашим страхом, нашими страданиями... А девочку увез кто-то, кто ему помогает...

— Ты знаешь, кто это может быть?!

Алла покачала головой:

— Еще недавно я думала, только я знаю, что Давид жив. Не представляю, кому он еще мог открыться. Он умел быть обаятельным, блестящим, умел производить впечатление, но близких друзей у него не было никогда.

— А те, кто от него зависел, кто его боялся? Кто стал бы делать все, что он велит?

— Опять же это я, — сказала Алла с усмешкой.

*

Алёне было очень страшно. С того момента, когда этот человек сделал одно-единственное движение и девочка оказалась внутри машины, Алёна сидела точно в оцепенении.

Отец никогда не ездил на такой скорости. Алёне припомнилось, как они всей семьей летали на самолете к морю. Самолет сначала выруливал по дорожке на взлетную полосу, потом замирал и начинал слегка подрагивать, и вдруг срывался с места, и неуловимой была та грань, когда он несся по полосе, а потом взлетал. Вот так неслась и эта машина.

Алёна была слишком мала, чтобы думать об автомобильных катастрофах, и все же она подсознательно понимала: если на такой скорости они с кем-нибудь столкнутся, не спасется ни она, ни этот дядька, который сидит за рулем.

...Он казался девочке таким же черным, как и его машина. Куртка, волосы, очки — всё было черным. И даже лицо имело серый оттенок.

Давно уже они покинули город и теперь мчались по дороге, где прежде Алёна никогда не бывала. Ее похититель молчал. Сама Алёна боялась с ним заговорить, опасаясь рассердить его еще больше. Но и тишина, которую нарушал только рев мотора, становилась невыносимой.

Девочке отчаянно хотелось ощутить хоть чью-то поддержку. Она не могла позвонить домой: не взяла с собой телефона, да этот страшный человек и не позволил бы ей позвонить. В ее рюкзачке лежали альбом, краски, простой карандаш и резинка. И еще кукла. Совсем маленькая куколка, которая всегда сопровождала Алёну, куда бы та ни пошла. И сейчас, в поисках какой-то опоры, Алёна сжала ручку куклы.

Вот чего девочка не ждала, так этого того, что они остановятся на заправочной станции.

Человек вышел из машины, не обернувшись на Алёну, точно она была неодушевленным предметом. Не приходилось сомневаться, что он запер дверь и выбраться из машины в его отсутствие она не сможет.

Алёне было и легче оттого, что она на какое-то время осталась одна, без этого страшного человека, и одновременно она торопила себя, твердила себе, что надо что-то придумать для собственного спасения. Может быть, ее похититель хочет получить выкуп от ее отца? Или он просто украл ее, потому что ему нужна своя собственная девочка?

Алёна решила попробовать сделать то единственное, что пришло ей в голову. Она оторвала кусочек листа от альбома и написала: «Я Алёна Липова. Меня украли. Везут в черной машине...»

Девочка знала, что надо еще указать хоть какие-то приметы, чтобы ее было легче искать. Не писать же «меня везет дядька в черных очках». Алёна приподнялась и увидела отражение джипа в зеркальце машины, что стояла на заправке впереди. Хотя не так просто было разглядеть, она все же увидела номер джипа и поспешно написала его на клочке листа.

Теперь предстояло самое трудное.

Можно было попытаться в тот момент, когда ее похититель станет садиться в машину, украдкой выбросить записку. Но, во-первых, дядька мог заметить, что она сделала — и тогда пиши пропало. И во-вторых, она боялась, что никто из людей, пришедших на заправку, не обратит внимание на кусочек бумаги, что валяется на снегу.

Записка в этот момент представлялась Алёне чем-то бесконечно важным — важнее бутылки, которую человек, оказавшийся на необитаемом острове, вверяет волнам. Отшельнику грозит только природа, у него есть шанс спастись и дождаться помощи. Если же этот страшный дядька захочет что-нибудь сделать с Алёной, помешать ему она не сможет.

Оставался последний-распоследний шанс. Когда ее похититель вернулся и небрежно открыл дверь, Алёна сказала:

— Мне нужно в туалет...

Последовала заминка. Потом человек ответил, Алёна впервые услышала его хрипловатый голос:

— Мы скоро приедем. На крайняк — дуй в штаны.

— Не могу, — тихо возразила Алёна. — У меня болит живот. И тогда здесь будет плохо пахнуть...

Человек выдохнул сквозь зубы, точно пытаясь сдержаться. Потом снова вышел из машины, открыл дверь и выпустил девочку, тут же подцепив ее за рукав курточки:

— Никому ни слова. А то шею сверну. — Он отвел ее в «стекляшку» заправки, где был туалет. — Две минуты у тебя...

Алёне от страха действительно хотелось в туалет, но прежде она достала из-за пазухи куколку, в одежде которой спрятала записку, и осторожно пристроила куклу на подоконнике.

— Прости меня, — сказала девочка серьезно. Она действительно чувствовала себя виноватой за то, что оставляет свою любимицу в уборной. — Помоги мне, — попросила Алёна.

Потом сделала свои дела, закусила губу и открыла дверь — навстречу всему, что будет.

*

— Вспомни, — повторяла Карина, — может быть, у него есть знакомые в этих краях... Может, твой Давид остановился у них... Ну хоть какая-то зацепка...

Она понимала, что счет идет на часы. Что эти самые часы, когда есть хоть какой-то шанс найти Алёну — они быстротечны. И нужно предпринять хоть что-то. Иначе потом они этого себе не простят.

Алла сидела тихо-тихо и, кажется, даже не дышала. Глаза были полуприкрыты, и только морщинка на лбу выдавала, что молодая женщина напряженно думает. Уезжая из своей прежней квартиры, она не взяла с собой ничего из вещей Давида. С новыми хозяевами было условлено, что они распорядятся ими по своему усмотрению. Что-то оставят себе, что-то продадут, негодное выбросят. Дай волю самой Алле — она бы сложила эти вещи во дворе и подожгла. Гори они ясным огнем, синим пламенем... Но сейчас она представляла записную книжку Давида. Он то ли забыл, то ли не захотел спрятать ее вместе с документами в камере хранения. Всё остальное, нужное, он отнес туда перед «смертельным спектаклем».

Сейчас та книжка могла бы пригодиться. Алла несколько раз перелистывала ее, после того как ее мужа «забрало себе море».

В критические, экстремальные минуты память способна на многое.

— Погоди, — сказала Алла по-прежнему тихо, — в этом городе Давид сотрудничал с одной фирмой... кажется, я даже помню... что он звонил ее владельцу...

— Название? — Карина затаила дыхание.

— Что-то вертится на языке, а выговорить не могу... Тоже вроде связанное с морем...

В комнате повисла тишина.

— Туда ставят яхты в шторм, — голос Аллы звучал неуверенно.

— Марина?

— Нет, не то... И не лагуна...

— У нас тут есть фирма «Гавань»...

Алла закивала:

— Да, да...

Марина стремительно набирала что-то на экране телефона.

— Смотри, вот этот?

Она сунула Алле мобильник. «Гортаев Николай Сергеевич» — и фотография мужчины. Этот человек значился директором фирмы «Гавань».

— Я ни разу не видела его. Они с Давидом только разговаривали...

— Всё... Тихо... я звоню в фирму. Тут указан телефон.

Минуту спустя секретарь — юная особа, если судить по голосу — сказала, что Николай Сергеевич в отъезде и связаться с ним нет возможности. Карина умоляла дать номер его сотового, но секретарша оказалась непреклонна:

— Нет, извините, не могу... Николай Сергеевич не разрешает мне этого делать. Это личная информация.

Женщины переглянулись в отчаянии. Казалось, они только что получили ниточку от клубка, который можно распутать, и вот теперь эта нитка была вырвана у них из рук.

— Это наверняка он, — повторяла Карина. — Потому он и в отъезде... Алёна сейчас у него.

Алле пришла в голову мысль:

— Послушай, он же живой человек. Тоже, как все, болеет, лечится... Может быть, кто-то из твоих коллег в больнице знает, где он живет? Приглашал же он хоть раз врача на дом, и в регистратуре, скорее всего, есть его карточка. Попробуй узнать. Ты так сможешь получить его координаты.

Последовало еще полчаса суматошных сбивчивых телефонных разговоров, и, наконец, искомый номер, как и домашний адрес, был у них в руках.

— Только не кричи на него сразу, — повторяла Алла, — он тебе ничего в ответ не скажет, просто швырнет трубку. Надо с ним говорить, надо из него всё вытянуть, что он знает...

Карине казалось: сердце ее стучит прямо по ребрам. Гулко. Так что Алка, наверное, слышит этот стук.

Но напрасно она ждала ответа. Гортаев не взял трубку. Может быть, он вообще не отвечал на звонки с незнакомых номеров.

— Я поеду туда, — сказала Карина, и пояснила, видя немой вопрос Аллы, — к нему домой...

— Одна?!

Затуманенным от уж-аса мозгом Карина пыталась сообразить: есть ли кто-то, кто может поехать с ней? Полиция начнет разводить тягомотину: а почему именно туда? А на каком основании?

Время уйдет...

Андрей? В эту минуту она воспринимала Андрея не как отца Алёнки, который испытывает сейчас такой же страх за дочку, как и она сама, а как человека чужого, враждебного, который виноват в том, что малышка попала в беду. Аллу просить ехать? Что может эта маленькая дрожащая беременная женщина?

Карине вдруг отчетливо вспомнилась повесть «Дикая собака динго» и сцена, которая ее в свое время потрясла. Там девушка, пытаясь спастись от стаи, бросила ей на расте-рзание свою старую собаку. Алла могла бы только сыграть роль этой собаки, если там окажется Давид. Стать приманкой, жерт-вой. Может быть, получив жену, он отдаст Алёну...

— Я поеду, — сказала Алла, — Что... Всё одно уж мне теперь.

...Дом директора фирмы «Гавань» стоял возле самого леса. Построен он был недавно и еще не вполне закончен. Центральная часть и левое крыло готовы были уже полностью, а в правом шли работы — даже рамы в окна не были еще вставлены. Когда строительство завершится и всё лишнее будет убрано, дом станет пленять воображение своими колоннами, эркерами, капителями... Не особняк — дворец...

Карина попросила таксиста остановиться, не доезжая до ограды полусотни метров. Она не колебалась — спешила к дому и одновременно искала взглядом, нет ли где в ограде ненадежного места. Хотелось пройти не через центральный вход, а пробраться внутрь незаметно.

Сзади она слышала тяжелые шаги Аллы.

*

...Они всё ехали и ехали. Алёна чувствовала себя бесконечно усталой, точно все силы отдала этой затее с куклой. Почему-то она думала, что ее записку сразу найдут и все кинутся ее искать, спасать. Вот-вот дорогу перегородит полицейская машина. Ее похитителя схватят, и тогда всё страшное кончится.

Но время шло, а ничего не происходило, и девочка стала терять надежду. Может быть, ее и найдут, но поздно, слишком поздно.

Они свернули с трассы, на которой было много машин, на дорогу узкую и почти пустынную. Однако тут-то дядька, сидевший за рулем, и стал нервничать. Он периодически бросал взгляд в зеркальце, а потом стал смотреть туда всё чаще и чаще, почти не отрывал глаз.

Алёна изменила позу и вытянула голову, чтобы тоже взглянуть: что там?

За ними на небольшом расстоянии ехала машина. Вроде бы автомобиль как автомобиль. Синий. Кто за рулем, не очень-то видно. Но похититель волновался все больше — и это передалось Алёне.

Если их догоняет кто-то, кто решил ей помочь, надо быть начеку. Вдруг этот черный дядька решил прикрыться ею как заложницей (Алёна видела такое в кино). Тогда она укусит его за руку, вот что она сделает... И постарается вывернуться и убежать.

Но ни Алёна, ни ее похититель не заметили, что впереди идет ремонт моста через узкую речку. Кто вообще ремонтирует мосты, пока лежит снег? Для машин был сделан небольшой объезд, но похититель заметил его в последнюю минуту — и не успел свернуть. Машина вылетела в кювет и перевернулась...

Синий автомобиль не остановился, промчался мимо. Несколько минут стояла гнетущая тишина. Потом из опрокинувшегося джипа осторожно и неуверенно выбралась маленькая фигурка. Обхватив себя руками, чуть покачиваясь, Алёна пошла к дороге. Курточка ее расстегнулась, на щеке крово-точила длинная царапина, взгляд блуждал, точно девочка не вполне понимала, что произошло.

«Надо стоять на дороге, — твердила себе Алёна, — пусть сейчас она пустая, но рано или поздно тут кто-нибудь проедет. Взрослые люди, которые знают, что делать».

Она вышла на середину дороги и замерла там, ожидая подмоги.

*

Карина и Алла обошли дом

Сначала Алла стояла за то, чтобы просто позвонить в дверь. Когда им откроют, надо спросить: здесь ли живет Николай Сергеевич и может ли он с ними поговорить?

И что же?

Они позвонили, но никто не открыл.

Алла взглянула на свою спутницу, но Карина уже шла в сторону недостроенного крыла. Она твердо решила забраться внутрь и исследовать дом. Человек может и солгать, но всегда есть шанс что-то увидеть своими глазами. Как говорила маленькая Алёнка, когда мать просила что-нибудь поискать: «Посмотри вокруг глазками»

Карина всхлипнула и сорвала пленку, которой был затянут дверной проем. Да, она осмотрит этой чертов дом, чего бы ей это ни стоило.

Алла забралась в недостроенную часть дома следом за ней, но тут мужество женщины закончилось.

— Иди, — сказала Алла, прикрыла глаза и прислонилась к стене. — Я тебя тут подожду.

Дверь, соединявшая крыло с основной частью здания, могла быть закрыта. Карина свирепо налегла на ручку, уже приготовившись к тому, что придется (черт его знает, каким образом) ломать замок. Но дверь неожиданно открылась.

Женщина шагнула в длинный коридор и пошла по нему, стараясь ступать бесшумно и думая, с чего ей начать осмотр.

Стояла тишина. Казалось, тут никого не было. Карина увидела по правую руку лестницу и поднялась по ней. На втором этаже тоже было пустынно. Она приоткрывала дверь очередной комнаты, внимательно оглядывала ее — не подскажет ли ей что-то, где Алёна? — и шла дальше.

Покончив со вторым этажом, женщина снова спустилась вниз. Одна из дверей здесь отличалась от других. Она была полностью из матового стекла. Карина толкнула ее и увидела бассейн, заполненный водой. И в дальнем конце его — еще одну дверь. Может быть, там была сауна. Хорошо как — сначала попариться, а потом сразу окунуться в прохладную воду. Карина решила проверить и это, последнее помещение, где она еще не была.

Она обходила бассейн по краю, как вдруг кто-то резко и сильно толкнул ее в спину. Перед этим она не слышала шагов, даже чужого дыхания рядом не ощутила. Только этот удар, которого она не ждала — и не могла от него уклониться.

Карина полетела вперед, неловко взмахивая руками. Кажется, она кричала. Вода накрыла ее с головой. Женщина пыталась не поддаться панике, но она и воды боялась жутко, и не сразу ей удалось выпрямиться. Дно бассейна было выложено кафелем, и дурацкие модные сапоги скользили на нем.

...В тот момент, когда Карина встала и убедилась, что вода ей — чуть выше подбородка, на бассейн опустилась прозрачная крышка. Карина увидела, как наклоняется к ней сверху, смотрит на нее смуглый человек — тот самый, которого она видела тогда в торговом центре.

Он смотрел на нее, и глаза его смеялись.

Потом он ушел.

*

Сколько она сможет простоять так? Не шевелясь, приподнявшись на цыпочки, чтобы в нос не попала вода? Под крышкой оставался воздух, но надолго ли его хватит? Догадается ли кто-нибудь, где она, успеет ли прийти, пока она жива?

Но всё это меркло перед тревогой за Алёну.

Человеком с черными глазами и был Давид, теперь Карина не сомневалась в этом. Как и в том, что за чужими страданиями он может наблюдать с улыбкой. От этого становилось еще страшнее.

Никогда Карина не думала, что жизнь ее закончится вот так, что уходить она будет «в полном здравии». Осознавая, что всё для нее завершится через считанные часы. И это можно даже приблизить, если не тянуться вот так, на носочках, чтобы голова все время оставалась над поверхностью.

Она всхлипнула, а потом подумала, что вокруг и так слишком много воды, чтобы добавлять к ней еще слезы.

...Крышка медленно поползла вверх. Наверное, Давид все же решил расправиться с нею как-то иначе. Всё расплывалось у Карины перед глазами — то ли в них попала эта дурацкая вода с хлоркой, то ли сама она никак не могла перестать плакать.

Это был не Давид. Карина всегда отличалась плохой памятью на лица. Чтобы сходу узнать человека, ей требовалось увидеть его на том же месте, что и в прошлый раз. И желательно в той же одежде. Но сейчас что-то прояснилось в глубинах памяти.

— Игорь...

Это был тот самый парень, который когда-то — целую вечность назад — лежал у нее в отделении. Карина не помнила, как с его помощью оказалась возле лесенки, как поднялась по ней.

Теперь молодую женщину трясло — даже зубы постукивали друг о друга.

— К-как т-ты з-з-здесь оказался?

— Я охранником тут...

Но Карина не дала Игорю объяснить. Глаза ее наполнились ужасом:

— Алка! Она где-то в доме... И он где-то в доме... Он может сделать с ней что угодно! — Она начала было сбивчиво говорить, кто такая Алка и как они оказались здесь, но поняла, что на это нет времени. — Я оставила ее там, где недострой... Он мог уже увезти ее. Скорее...

— Будь здесь.

Но, конечно, она побежала следом за Игорем.

*

Алле казалось, что сбылся ее самый страшный сон. Она стояла в проеме окна, потому что дальше отступать было некуда, а к ней подходил Давид. Он шел медленно — так всегда было, даже если ему хотелось из-бить ее до полу-смерти, он не спешил. И у жертвы могла возникнуть надежда, что она ускользнет, или хотя бы успеет уклониться от удара.

Но Алла давно знала: надежда эта тщетна. Бесполезно бежать.

Вот и сейчас он приближался и она не могла отвести от него глаз. Он всегда гипнотизировал ее как удав кролика.

Алла понимала, что он, даже если задумал уничто-жить ее, не станет делать это здесь. Он сейчас сгребет ее своими ручищами и утащит куда-то, в какую-то свою нору, где сможет расправиться с добычей по своему усмотрению.

Оставался еще выход — шагнуть в окно. Второй этаж — трудно разбиться насме-рть. Но может, ей повезет...

Алла задержала дыхание, давая себе еще одно мгновение, и еще одно. Давид был уже в пяти шагах от нее — на расстоянии одного звериного прыжка.

И тогда сухо и коротко грянул выст-рел.

*

— А я не знала, что у него был пи-сто-лет, — говорила Карина. Она сидела возле постели Аллы. Молодую женщину после случившегося положили «на сохранение» и, судя по всему, лежать в больнице ей предстояло до самых родов. — Оказывается, Игорь носил с собой трав-мат... Он охранник всё же...

— Хорошо, что все живы, — чуть слышно сказала Алла.

Она помнила, как Давид схватился за ногу, как потерял равновесие и сорвался с того самого второго этажа. Помнила его короткий сдавленный крик и то, что на какое-то время он распластался на снегу как мер-т-вый.

Теперь он ждал суда, и даже его адвокат не сомневался, что подзащитный получит пожизненное.

— Знаешь, — продолжала Алла, — когда мне тут первое время все говорили, что я потеряю ребенка, я думала: «Ну и пусть... Вдруг дочка вырастет похожей на своего папашу». И мне иногда — не сердись, что я тебе это говорю, — хотелось, чтобы отцом ребенка был твой Андрей... Да кто угодно, только бы не это чудовище… Ты не сердишься на меня?

— Нет. И Андрей уже совсем не мой. Я подала на развод. После всего. что было, я никогда, никогда не смогу считать его родным человеком, не смогу ему доверять...

— Алёнка же спаслась чисто случайно, — продолжала Алла.

— Да. Эту записку ее нашли, конечно, но потом. Ты оказалась права, у Давида был помощник. Тот самый Гортаев. Он и собирался увезти Алёнку в «укромное место». До сих пор не признался: то ли хотел девочку про-дать кому-то, то ли еще что...

И та машина, синяя — это же просто случайно, что она ехала за ними. А Николай Сергеевич решил, будто их выследили и преследуют. Ну а потом... Эта авария... Алёнке повезло, у нее только царапина на лице и синяки... А Гортаеву придется долго лечиться. В тюре-мной больнице. Мер-завцы... Они ведь заранее даже камеру поставили к нам в дом, чтобы следить за всеми — кто пришел, а кто куда-то идет. Поэтому им и удалось выследить и украсть Алёнку.

— А сейчас я уже думаю: это и хорошо, что удалось сохранить ребенка, — Алла думала о своем. — Иначе у меня было бы полное одиночество... Будто я никому не нужна на свете. Нет, я все-таки надеюсь — ведь какой-то шанс есть, правда? — что дочка вырастет нормальной? Просто нормальной, обыкновенной девочкой...

— Так и будет, — сказала Карина с глубоким убеждением, — Теперь слушай сюда. Моя бабушка-миллионерша, дай ей Бог здоровья, прислала денег, и я выкупаю долю Андрея: жить с ним в одном доме я больше не буду. А потом, когда малышка родится, и вы немного оправитесь — я тебе обещаю, — ты куда-нибудь поедешь... Купим путевку, хоть посмотришь, что мир — это не только Давид и такие уро-ды, как он. Посмотришь, что мир бывает прекрасным... Постой-постой, да не реви ты...

Алла, когда плакала, забавно морщила нос. А по щекам текли слезы.

— Алёнка дома? — спросила она.

— Она со мной пришла. Они оба. С Игорем вон играют под окошком.

Алла повернула голову. Сил у нее пока было мало; даже когда она просто садилась в постели, начинала кружиться голова.

Но она слышала смех под окном. И отвечали ему звонкие голоса птиц. Весна вступала в свои права, и ничто не могло помешать ей.

Корректорскую правку любезно выполнила Елена Гребенюк