Маньяк

Слово прозвучало странно и неожиданно, и я переспросила.

– Херов маньяк, – повторил Макс. И когда я уже набрала воздуха для следующего вопроса, добавил: – Да, тот самый. Это оказались не бредни, так что дуй скорее сюда, Эд уже на подходе.

– А мы-то при чем?

– Вот и узнаем.

Меня знобило, и я надела оранжевое вязаное платье, а потом, подумав, достала шерстяные рейтузы. Еле просунула ногу в штанину – они всегда были такими узкими? – когда заметила в углу свечение и вскрикнула от неожиданности.

– Ой, прости, если напугала. Что-то случилось?

– Мама! Я просила не проникать в мою комнату! Серьезно, мам, поставлю блокировку!

– Наташенька, ну я ж не подглядываю, я только спросить… Да и чего я тут не видела.

– Мама, мне сорок!

– И толку? Как в четырнадцать была в комнате одна, так и теперь

– Это мое дело! Моя жизнь! Я взрослый человек.

– А я вообще не человек.

– Не начинай, ради бога, не до того.

– Конечно, не до того. Только вернулась с работы и уже обратно собираешься…

– Ты опять подключалась и подслушивала?

По маминому силуэту пробежали помехи – хотелось думать, что от стыда.

– Нет, у вас же защищенная связь… Но я определила номер, и ты говорила громко…

– Я тебе всё, всё заблокирую!

– А зачем, Наташ? Я и так тебя не вижу и не слышу, ты вечно в работе, дома только спишь. Ах да, еще ешь.

Последнее слово она выделила особо, и я ее возненавидела.

– Благодаря моей работе ты здесь.

– А я не просила меня оцифровывать.

– Возможно, это была моя ошибка.

Мама замигала и пошла рябью. Я бы сказала, что она заплакала, если бы диги умели плакать.

– Мам, ну хватит, я правда очень спешу, у нас нештатная ситуация. Ну, не скучай, у тебя вся сеть в распоряжении. Не жди вечно меня!

Голограмма перестала искрить и шипеть, и мамино грустное лицо показалось живым.

– Ты не представляешь, дочь, как это всё одиноко…

– Ма-а-ам… Прости, мне пора.

Я уже бежала к лифту, разрываемая тревогой и чувством вины, когда в спину прилетело: “И это платье тебя полнит”. Зато чувство вины сразу свернулось клубочком и заткнулось.

***

– Клевое платье, – бросил Макс, едва я, запыхавшись, ворвалась в лабораторию. – Ты в нем как тыковка.

И сказал он это без привычной издевки, а сухо и отстраненно. Я даже огрызаться в ответ не стала.

– Что произошло? Где Эд? Чего от нас хотят?

– Потише, тыковка, вопросы не ко мне.

И я опять не успела возмутиться, потому что в этот момент зашел бледный Эд. На лице его застыли капли, волосы висели сосульками – явно только из уборной. Я коснулась его тощей руки.

– Ты как?

Он пожал плечами и дергано улыбнулся. Макс оперся о стол и тяжело посмотрел на нас.

– Итак, я сам ни хрена не знаю, кроме того, что маньяк реально существует и что нас хотят, и боюсь, хотят по-жесткому. Прямо сейчас мы идем на минус тридцать первый.

– Боже, неужели к Лобкову, – только и выдохнула я, а Эд явственно вздрогнул.

Макс отпнул кресло и молча двинулся к выходу. Вот же мы встряли…

***

Над Лобковым если и смеялись, то максимум один раз, едва узнав фамилию, – и то если произошло это не при личной встрече. Был он грузный, седой, с резким голосом и злыми морщинами. Рядом с ним даже Макс казался зайчонком. Но главное, конечно, власть – власть его, кажется, была безграничной. До сих пор мы и существовали лишь потому, что он одним движением брови сдерживал любые возражения моралистов и финансистов.

И сейчас под его немигающим взглядом всем нам пришла в голову одна и та же мысль: конец. Я начала мелко дрожать, Эд почти упал на мое плечо, а Макс сказал громко и с вызовом:

– Так в чем дело, Петр Иваныч?

– Сбавь пыл, Морозов.

И Макс резко сдулся.

– Сядьте.

И мы сели.

– Рассказывайте.

Мы переглянулись, как школьники.

– Непонятно нам про маньяка, – неуклюже буркнул Макс, и мы с Эдом синхронно кивнули.

– Утром к вам в отдел придет киберполиция и все объяснит. Должны были сегодня, но я попросил отложить. Чтобы вы понимали, я просил их вообще вас не трогать. Но мне дали день.

Эд подавился воздухом и раскашлялся. Я осознала, что чешу ляжки под колючими рейтузами, и спрятала руки. В кабинете сквозило, а тишина раскачивалась маятником.

– Да что происходит, мы-то при чем? Мы вообще думали, что это просто очередная брехня. – Голос Макса был спокойным, но на висках выступил пот.

– А при том, что маньяк использует технологию памяти.

– Отлично, пусть с нами поделится, а то чего мы фигней в своей лаборатории страдаем.

– Ты не понял, Морозов. Он пользуется технологией ровно на том уровне, на котором вы застряли.

Невидимый маятник ускорился, вжих-вжих, и тут я услышала свой дрожащий голос:

– Но ведь наша работа засекречена.

– То-то и оно, Наталья. А теперь угадайте, кто стал подозреваемыми номер раз. – Палец указал на Макса. – Два. – На меня. – Три. – На Эда.

Эд всхлипнул. Макс навалился на стол.

– Бред! Как вообще можно изнасиловать дига?!

Лобков посмотрел на него с интересом.

– Значит, вот какие слухи ходят? Напишите-ка мне потом подробную докладную, кто их распространяет. Видите ли, мы впервые сталкиваемся с цифровым насилием и пока не придумали точного определения. Но изнасилование, пожалуй, близко к тому.

Он провел рукой по пространственному облаку, и прямо перед нами закружились окошки с лицами дигов.

– Вот жертвы. И это только за месяц.

Я прижала ладонь ко рту – как много. Возможно, я сказала это вслух, потому что Лобков кивнул:

– Практически каждый день новая жертва. Все связаны с нашим центром.

– Еще бы, – проворчал Макс, – мы же занимаемся оцифровкой.

– Твоя правда, Морозов. И в этом кроется самая большая проблема для нас. Варианта два: либо происходит стабильная утечка, и преступник получил доступ к дигитальным сознаниям и нашим разработкам, либо он работает здесь. Причем непосредственно в лаборатории. Так что, как понимаете, киберполиция крепко взяла нас за яйца. И завтра вы испытаете это на себе в полной мере.

– Но почему? Как? – прошептал Эд.

– А вот так, Эдуард. – И Лобков коснулся одного из плавающих окон.

Голос мужчины дрожал.

“… и тогда он или она проник в меня, понимаете, совсем, стал как будто мною, но я никуда не делся, я словно кожей его стал и чувствовал каждой клеткой, как он вываливается в моей памяти. Боже, это… невыносимо…”

Лобков отодвинул окошко влево и коснулся другого.

“…я пережила однажды сексуальное насилие. И вот сейчас было… хуже. Если бы я знала, я бы никогда…”

Влево, следующее окно, дребезжащий голос:

“...и самое мерзкое, что теперь мои воспоминания о детстве выпачканы, я не могу даже думать о них, сотрите мне, пожалуйста, память, вы же умеете…”

Следующее.

“…официально прошу отключить меня. Я бы не хотел продолжать такое существование после всего этого…”

Эд вскочил.

– Простите, меня сейчас вырвет. Можно я..?

Его тело дернулось в судороге, я отпрянула, но он справился.

Лобков смотрел пристально.

– Что, Эд, тяжело слушать жертв маньяка?

– Петр Иванович, – почти воскликнула я, – Вы же знаете про Ольгу… Эд!

Он пятился, пошатываясь и мотая головой из стороны в сторону.

– Стоять, придурок! – рявкнул Макс.

– Ну-ну, Морозов, зачем так грубо. Мы все знаем, что Эдуард недавно потерял жену окончательно. Мы соболезнуем и не давим на него, правда?

– Пожалуйста, мне очень надо в туалет, – почти взмолился Эд, и у меня выступили слезы на глазах от его беспомощности.

– Идите, Эдуард.

Он выбежал.

Окошки с искаженными лицами погасли, тишина пульсировала.

– Спасибо, что предупредили, – тихо сказал Макс.

Лобков вздохнул.

– Я по-прежнему считаю ваши разработки важными и перспективными. Не подведите.

***

Эда нигде не было. Мы молча дошли до лифта, я потянулась к кнопке, но Макс взял меня за руку и повел в сторону аварийной лестницы. Нас всегда смешила дверь с этой надписью, мы однажды даже представляли, как все эти пузатые начальники пыхтя карабкаются наверх. И вот теперь Макс чеканил шаг по ступеням, а я действительно пыхтела и потела в своем шерстяном наряде.

Наконец он остановился на одном из пролетов.

– Что думаешь, тыковка?

– Не называй меня так.

– Не надевай больше это дурацкое платье.

– Тебе-то какое дело.

– Так что думаешь?

– Все плохо.

– Это понятно, что мы в заднице. Но раз Лобков нас вызвал, значит, есть шанс выбраться.

Я посмотрела на него с удивлением.

– Конечно, есть. Мы невиновны, и нас оставят в покое.

Он улыбнулся и потрепал меня по щеке, от чего я раскраснелась и вспотела еще сильнее.

– Это если не выяснится, что среди нас затесался первый цифровой маньяк.

Я вспомнила бегающий взгляд Эда, его дрожащие губы, и сразу – рваную голограмму Ольги и его безумный крик.

– Эд не мог, Макс. Он бы никогда не навредил дигам с учетом всего…

– Кроме Эда есть еще два подозреваемых, – произнес он с холодной улыбкой.

Я улыбнулась в ответ, ощущая, как в тело возвращается озноб.

– Но это же не ты?

– Нет. И не ты?

– И не я.

– Значит, надо найти ублюдка, который сымитировал нашу программу.

Это была заманчивая мысль, которую я обдумывала с момента, когда Лобков упомянул технологию памяти. Но увы… Я покачала головой.

– Макс, мы бьемся над кодом три года, и это при том, что в нашем распоряжении разработки всех отделов. Невозможно просто так с нуля расшифровать дигитала. Либо параллельные исследования, что вряд ли, либо… Не знаю…

– Либо нас хотят подставить.

– Зачем?

– Чтобы присвоить себе славу и бабки!

– Да какая слава? Пока что мы только и делаем, что отбиваемся от дигитал-активистов…

– Дура ты, тыква. Алгоритм зачистки цифровой памяти можно использовать для любых целей. Для любых.

– Вот именно. И вообще я все больше склоняюсь к тому, что протесты были оправданы. Понимаешь, кем бы ни был маньяк, такие вот… изнасилования стали возможны из-за нас.

– Ну да. Удобный повод прикрыть лавочку… В общем, у меня есть идея, но нужна твоя помощь. И нужно еще что-то с этим кретином сделать, пока он своими истериками не закопал нас.

В этот момент внутри меня словно лопнул шарик, и стало легко и пусто. Макс что-то придумал. Все будет хорошо.

– Я готова.

Он посмотрел по сторонам, нахмурился и заговорил быстро и тихо:

– Уверен, сегодня в лаборатории киберохрана будет отключена. Значит, мы можем спокойно вмешиваться в коды, алгоритмы и данные.

– С чего ты взял?

– Потому что Лобков позвал нас в центр почти ночью и предупредил о допросе и обыске, ну, ты же умная, не будь идиоткой.

Я ахнула – ну конечно. А Макс схватил меня за плечи и слегка тряхнул.

– Соберись, Натали. Мы должны вычистить все последние разработки ровно до кода внедрения. Тогда единственное, что эти гады обнаружат – это данные о ручном исследовании воспоминаний. Понятно, что ни один даже самый дигитально озабоченный маньяк не сможет каждый день чекать данные, еще и каждый раз нового дига, да еще и взаимодействовать с ними.

– А где мы спрячем данные?

– У тебя ж мать оцифрована – вот у нее.

Я скривилась и хотела было возразить, но Макс снова тряхнул меня.

– Я все знаю про твою долбанутую мамашу, но ты сама решила оцифровать ее, должна же быть какая-то польза от этого. Уж постарайся договориться.

Его слова кольнули, мне вновь стало стыдно за тот пьяный разговор в постели. За саму постель – тоже, но эти мои слезы и нытье после... Черт.

Я вырвалась из его рук.

– Посмотрим.

– Ок, другой вариант – перекинуть данные моей теще. Как думаешь, что нас после этого ждет?

Я опустила взгляд. Он был прав.

– Хорошо, я поговорю с мамой…

– Это не все. Тебе придется взять на себя Эда. Делай что хочешь, хоть переспи с ним, чтобы он забыл на время свою женушку, но завтра он должен молчать.

Я замахнулась для пощечины, но в последний момент испугалась и просто мазнула вялой ладонью по его лицу.

Он хмыкнул:

– Боевая тыква. Пойдем спасать мир.

Я пошла было гордо наверх, когда услышала в спину насмешливое:

– Мы уже закончили, дальше я планирую передвигаться на лифте. Ты со мной?

Поднимались молча, я чувствовала себя униженной, но тревога отпустила. Макс даже насвистывал что-то под нос.

Потом мы открыли дверь в лабораторию. Макс выругался, а мне пришла в голову дурацкая мысль, что зато спать ни с кем не придется.

И я смеялась, пока не получила несколько самых настоящих и крепких пощечин.

***

– Этот мудак даже сдохнуть нормально не может!

Макс оттирал кровь, а я сидела в кресле, пила воду мелкими глотками и старательно не смотрела на тело в углу. Жужжал терминал, оцифровывая изможденное сознание Эда, и в кои-то веки я была абсолютно согласна с Максом – мудак как есть. Смысл кончать жизнь самоубийством, не отключив автооцифровку? Ну станет он теперь дигом, и что, полегчает? Будет так же все чувствовать, только работать не сможет. Минус один. Для команды из трех человек потеря невосполнимая.

Я понимала, что мысли мои мерзки, но ничего не могла с собой поделать: внутри все было твердым и неподвижным – ни сочувствия, ни грусти. Конечно, потом накроет, но сейчас – только усталость и раздражение.

– Зато, видишь, я был прав: наблюдение за нами полностью отключили, раз до сих пор никто не приперся.

– Кстати! – очнулась я. – Надо тогда кого-то вызвать…

– Да погоди ты! Сначала сделаем, что задумали… Тут же такое начнется… Как не в тему все, черт!..

– На него много всего навалилось. – Я сказала это скорее по инерции, потому что так было правильно.

– Кретин, невротик херов… Опа, он и записку оставил, ну охренеть просто!

– Значит, точно забыл про автооцифровку… Что там?

– Ну какой дебил, а!... Бля-я-я…

Я впервые видела Макса таким – ошарашенным, растерявшим уверенность и силу. Он был похож на ребенка, который только что узнал, откуда берутся дети. И именно его обалделое лицо, а не окровавленное тело Эда, вернуло меня. Резко накатили звуки – гул экранов, запахи – железа и моющего средства, ощущения – чертовски чесались ноги. И страх, нет, ужас.

– Макс, что там?

Макс посмотрел на меня удивленно.

– Он пишет, что он маньяк.

***

Два ночи. Во рту все ссохлось от трех чашек кофе подряд. Я пыталась сглотнуть, но слюны не было.

– Готова?

– Нет.

Макс сидел на соседнем кресле и сжимал в руках очки. Свои я уже подсоединила к системе и надела на затылок, осталось только опустить и нажать кнопку подключения.

– Надо, тыква, надо… По-другому ведь никак?

И вновь – растерянный мальчишка. Я кивнула и натянула очки.

– На счет три. Раз, два…

Три.

Меня дернуло и замутило. Показалось, что голова отделилась от туловища и полетела вниз, возможно, на минус тридцать первый к Лобкову, который ничего не узнает, ха-ха, вот вам и всесильный Лобков…

Я очень надеялась, что сознание Эда еще не стабилизировалось, и наше вмешательство не станет… изнасилованием.

По-другому никак. Прости, Эд, но ты сам… Какого черта, Эд?!

Как же далеко все зашло. И как чудесно все начиналось, помнишь, Эд? Как мы мечтали сделать людское бессмертие совершенным, избавив дигиталов от травматичных воспоминаний. Как спорили со всеми этими упертыми моралистами с их этикой, обрекающей людей тащить свое горе в вечность. Как дописали первый алгоритм поиска острых воспоминаний, как застряли на триггерах.

Как случайно разработали внедрение – самый простой способ вычленить данные, связанные с травмой.

Ведь это оно и есть, да, Эд? Ведь так ты влезал в этих несчастных? Ты же был против, ты спорил с Максом, как лев, ты просто порвал его своей страстью и своими аргументами! Если бы мы были в песочнице, то разрезали бы ладошки осколками от бутылки и поклялись бы на крови не лезть в чужое сознание! Но мы просто заморозили внедрение как тупиковую ветвь исследований и стали искать другие способы корректировки.

Как же так, Эд…

В голове загудело сильнее.

Сейчас мы с Максом узнаем.

И сделаем то, ради чего все и затевалось – затрем твою память… Проекту не нужен маньяк.

***

Оля, Оленька, птенец мой ненаглядный. Тонкая, золотистая, смешливая.

И сейчас, спустя двадцать лет, все такая же прекрасная и любимая, как в тот первый миг, когда я тебя увидел.

На тебе был белый кружевной сарафан. Я только смотрел, как кроны деревьев, пронизанные солнечным светом, образуют хрупкий узор над моей головой, а потом опустил взгляд – а там ты, окутанная таким же узором. Как же ты светилась через то кружево, как звенела!

Оля, Оленька.

Любил и люблю тебя ровно столько времени, сколько вижу и знаю. Ах, как бы я хотел, чтобы ты снова, услышав это, засмеялась и шлепнула меня по плечу…

Но лучше молчать, чтобы не видеть, как исказится твое лицо. Лучше молчать о многом и просто быть рядом.

Знала бы ты, как хочется коснуться тебя по-настоящему, почувствовать тебя, целовать, прижимать, не отпускать. Как же я скучаю, милая.

Но нет, ты никогда прочитаешь это в моих глазах. Мне не нужен никто, кроме тебя, мне достаточно симуляторов, чтобы представлять и ощущать нашу близость. Ты никогда не усомнишься в моей преданности и любви. Мне достаточно того, что ты просто есть, слышишь? Я готов прожить так всю жизнь. Но знаешь, что невыносимо? То, что ты несчастна.

Твои глаза мертвы, и не надо говорить, что это из-за цифровой проекции. Малыш, я работаю с дигиталами, я знаю о них все, теперь, после смерти, у тебя совсем не осталось тайн от меня.

И только теперь, когда тело твое отмучилось и отдало боль, я вижу, как этого мало.

Память. Память. Память.

Вся твоя боль – душевная и физическая – в ней.

Проклятая память.

Так странно, да, что именно с ней я и работаю столько лет? И совсем не могу помочь тебе, Оленька.

Сегодня ты говоришь страшные вещи. Не хочу даже думать об отключении, слышишь? Нет, нет, нет. Я не могу потерять тебя снова. Я не могу потерять тебя окончательно.

Не плачь, ах, прости, да, я знаю, дигиталы не плачут, но что тогда ты делаешь.

Да, это твое право, но подумай обо мне. Я… Да, черт побери, мои-то слезы никуда не делись, я-то живой!

Прости, прости, я что-нибудь придумаю, обещаю, родная, я освобожу тебя от этой боли, а потом однажды присоединюсь к тебе, и мы будем жить в цифровой вечности, в покое и умиротворении – это ли не рай…

Я все придумал, как и обещал, Оленька, у нас все получится. Да, я сам был против внедрения и переубедил Максима с Наташей, но тебе об этом знать не стоит. У нас же совсем другая ситуация! Мне не нужно рыться в тебе, чтобы найти триггеры. Я знаю их, они болят и во мне. Да и не чужой я человек, после такого единения мы станем ближе, чем когда-либо. Я сумею все сделать быстро и точечно. У нас получится, родная.

Приготовься.

Иду.

***

Это очень странно – быть, но быть без тела. Ты всей собой ощущаешь, что тело ни к чему, и при этом его отсутствие – это базовое чувство, с которым ты живешь. Я говорю про чувства и жизнь, и тут же немного схожу с ума, потому что не понимаю, чем я чувствую, чем живу. Я хочу поговорить об этом хоть с кем-нибудь, но другие дигиталы старательно обходят эту тему, словно речь о чем-то постыдном. Возможно, так оно и есть, потому что бывшая начальница сказала как-то, что постоянно ощущает себя обнаженной перед сотнями глаз. И я ее понимаю. А с людьми говорить о таком бессмысленно – я и сама недавно была человеком и не так себе все представляла.

Я мечтала, что меня оцифруют, и выкручивающая боль, с которой не справлялось ни одно лекарство, оставит меня. Даже Эдичкиных связей не хватило, и нам пришлось потратить все сбережения, чтобы отменить автооцифровку, которая возможна только после смерти, и подключить принудительный перенос сознания.

И вот я здесь.

Повсюду и нигде.

Ничто не болит, и при этом болит все.

Эдичка возвращается усталый, нежный, смотрит с тревогой. Я представляю, что у меня есть лицо, и делаю его спокойным и любящим, что бы это ни значило. Но он лепечет про мертвый взгляд и бесит неимоверно. Ах, вот она, цифровая я – сплошные чувства! Рекламные проспекты не врут.

Мертвые глаза, ха. Это рисунок, дорогой, а так у меня нет глаз, я теперь смотрю всей собой. Видеть могу многое, перемещаться могу повсюду, но оказываюсь снова и снова в одних и тех же закоулках памяти…

Вот я просыпаюсь от боли, вся липкая, в крови, а мой большой и нежный животик недвижен. Скорая, реанимация, крохотная могилка.

А вот кровь льет из меня снова, но на этот раз в коридоре женской консультации, и я бегу в первый попавшийся кабинет и кричу: спасите ребенка!

Но срок слишком мал, даже могилки нет. Я сама ставлю рядом с первым памятником маленький крестик и приезжаю туда по выходным, чтобы выворачивать душу наизнанку – так говорит Эдичка. Он тревожится, ему тоже плохо, но больше за меня. Прости, любимый. У нас обязательно получится.

Но у нас не получается, точнее, не получается у меня, у моего чертового тела, которое годится только на то, чтобы медленно и мучительно умереть.

Всего два месяца, но я помню каждый день. Каждый день мне было больно и страшно по-новому. Каждый день не был похож на предыдущий.

В отличие от моего существования теперь. Линия на мониторе и мерзкий звук, сигнализирующие – здесь не бьется сердце. Это я.

Мертвое сердце и воспоминания, от которых не спрятаться даже в сон.

Эдичка, отключи меня. Я усталааа…

***

…

ааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа
аааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа
аааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа

…

***

…ах

Ах

А х

Оля, это… Это… Оля. Ты тоже ощутила, да? Я даже не думал, что бывает так, что можно испытать такое единение, такую глубину, такое проникновение. Любимая, какая ты прекрасная изнутри, как это божественно – быть в тебе вот так. Ооо.

О.

О-ля.

Это агапэ, это божественная любовь, абсолют! Это возвращение к Богу, Оля!

Прости, я ничего не сделал с воспоминаниями, не ожидал, растерялся, но мы сейчас повторим… Не верится, что это ощущения от твоей боли, а что же я испытаю в моментах счастья…

Ну что, давай еще раз?

Милая, что с тобой?

Оля?

Оля! Оля, Оля, Оля! Оля, нет, Оля, нет, Оля, нет!

***

Прости

***

– О-ху-ен-но. – Макс вытер пот со лба, руки его тряслись. – Охуенно, – повторил он и вздохнул сладко, как умеют только дети.

Я спрятала лицо в ладонях. Лицо было мокрым от слез. И самое ужасное, что то были слезы восторга.

– Всего двадцать минут третьего. Мы были там от силы десять минут, а по ощущениям… Ох. Тыковка, это прорыв.

Макс подошел к графину с водой и долго пил прямо из горлышка. Потом повернулся ко мне и засмеялся:

– Знаешь, а ведь я понимаю, почему этот мудак стал маньяком. Не, не одобряю, конечно. Во всяком случае, не в такой форме. Но трудно отказаться от такого кайфа! Да и надо же как-то заглушать тоску по жене.

Я прокашлялась, но голос все равно оказался сиплым, когда заговорила:

– Макс, ты понял, что это он ее убил? Ольгу?

Макс дернул плечом.

– Конечно, понял, я же был там вместе с тобой. Ну а что еще ему оставалось? Это называется удар милосердия или что-то в этом роде. Она и так охренеть как страдала, а тут стала страдать еще сильнее. А он ее типа любил. Бля, да у меня слов нет! Ни в каком вирте такого не воспроизвести. Думал, кончу, но это намного круче. Я аж забыл, зачем мы там. Ты, кстати, затерла воспоминания?

Я кивнула.

– После того, как он сам об этом напомнил.

– А, ну да. Ну что, двинули дальше? Надо разобраться со всеми его грязными делишками, чтобы завтра киберполицаи ничего не нашли.

Глаза Макса возбужденно блестели.

– Ты забыл, что изначально мы хотели спрятать информацию о внедрении? – сухо спросила я.

Макс перестал улыбаться.

– Точно ведь, что-то я расчувствовался. Давай разделимся? Что возьмешь себе?

Лицо его пошло красными пятнами, и я поняла, что есть только один правильный ответ.

– Давай я сохраню данные. Хватит с меня на сегодня воспоминаний. Главное, ты там не заиграйся и сделай все… поскорее.

Макс закивал и так быстро очутился в кресле с очками на глазах, что я не успела даже проверить состояние Эда. Благо тот еще не стабилизировался, а значит, ничего не чувствовал. Я на это очень надеялась.

А потом потянулись самые долгие три часа в моей жизни. Меня трясло и лихорадило, лицо горело, с тела словно сорвали кожу, оно все было чувствительным и напряженным. Сознание плыло, и я силой возвращала себя к бесконечному коду, вычленяя нужные данные и заметая следы.

На кресле стонал и вскрикивал Макс. Иногда по телу его пробегали судороги, и он начинал задыхаться. Тогда я почти молилась, чтобы он тоже сдох, и это прекратилось. И еще молилась, чтобы Макс не забыл, зачем он т а м.

Я старалась не вспоминать себя в Эде, Эда в Ольге, но то и дело проваливалась, и тогда меня скручивала истома, похожая на острое желание, но не телесное, и я не знала, как с ним справиться. Один раз даже запустила руку под подол, но наткнулась пальцами на колючую косичку шерстяных рейтузов и долго смеялась, всхлипывая.

В начале седьмого я завершила сеанс и откинулась на спинку кресла. Осталось донести данные до мамы. Последние полчаса Макс лежал тихо и сопел. Спал. Я подошла и с силой толкнула его в бок.

Он тут же вскочил на ноги, сорвал очки.

– Что случилось? Который час?

Он казался совсем юным – взлохмаченный, заспанный.

– Макс, ты же не забыл стереть воспоминания? – спросила я и задержала дыхание.

Возможно, я зря дала слабину и оставила это дело ему. Возможно, наш проект завернут через два часа, а мы с Максом навсегда станем изгоями в мире науки.

Но он зевнул и улыбнулся широко и светло.

– Конечно, тыковка. Я все сделал и даже успел перепроверить. Не прикопаться. Эд в жизни не вспомнит о том, что натворил, когда очнется. Конечно, самоубийство выглядит подозрительно, но никто ничего не раскопает. У парня просто поехала крыша из-за жены..

Он хихикнул, и я заплакала. Плакала я некрасиво, с соплями и истеричными всхлипами. Но Макс обнял меня и гладил по спине нежно-нежно. Так он не касался меня даже во время секса, никогда не касался. Так меня вообще никто никогда не гладил, кроме мамы. Я завыла.

– Ну-ну, Натали, успокойся. Да, мы чуть было не влипли в дерьмо, и пока еще не все хорошо, многое предстоит, но самое страшное позади. Эд чист, хоть и мертв, разработки временно побудут у мамы. Потом, когда выпутаемся из этой истории, сразу двинем к Лобкову. Представляю, как этот старый хрен будет счастлив, когда поймет, какую шикарную наркоту новой эпохи мы обнаружили! Да нас в школах изучать будут! Твой банковский счет не поместится в строке экрана!

Я отстранилась, шмыгнула носом и прогнусавила:

– О чем ты?

– О нашем будущем!

– Макс, ты что, собираешься обо всем рассказать Лобкову?

– Конечно! Но не сейчас, а когда шумиха поутихнет. Он-то разберется, как с нашей разработкой быть.

У меня по-киношному подкосились ноги, и Макс тяжело охнул, поймав меня. Я дышала с трудом.

– Ты ж сам видел… что… становится с дигами после… вмешательства. Нужно.. не допустить…

– Ох и дура же ты, – сказал он нежно, но я уловила напряжение в его голосе. – Любое открытие можно пустить во вред. Или в бабки и радость. Когда изобрели интернет? И далеко ли мы ушли от той модели? То-то же. А сейчас мы можем создать совершенно новую всемирную сеть – эмоциональную. Ну да, глупое название, это я так. Но ты прикинь, как будет мощно, когда люди смогут по одному клику проживать других людей!

Я попыталась выбраться из его рук, но Макс держал крепко. Слишком крепко. И смотрел резко. Он наклонился и прошептал мне в самое ухо:

– Ну скажи, что тебе не понравилось?

Мне чертовски понравилось, но соглашаться было нельзя.

– И как долго продержится твоя сеть, Макс? Ты же видел, что внедрение уничтожает психику дигиталов! Да и кто захочет подключать оцифровку, зная, чем это обернется?

– А многие захотят, тыковка, многие. Вот ты сколько бабок потратила, чтобы мамашу свою оцифровать? А сколько людей вообще не могут себе такое позволить? А? А теперь представь: бесплатная оцифровка. Плюс пособие за доступ к воспоминаниям. Как тебе такое?

Он сжал меня так сильно, что я вскрикнула:

– Эй, хватит! Хорошо, допустим, а с остальным как быть? С чувствами?

– А как было с Эдом? Достаточно на время дестабилизировать сознание, и диг ничего не заметит.

– Ты не можешь быть уверен.

– Окей, спросим у Эда. Но ты и сама знаешь, что я прав.

Да, я знала, что он прав. Но хотела с ним спорить и чувствовала, что можно найти много аргументов против, но на это не было сил. И воли.

Я попыталась что-то возразить, в этот миг наши телефоны одновременно просигналили, и мы подорвались, как нашкодившие котята. Номер был неизвестный, но только один человек мог спокойно преодолеть блокировку, которая стояла на всех лабораториях.

“В 8”.

Мы посмотрели на часы и хором воскликнули: “Черт!”

Остался час.

– Так, ты марш домой загружать данные в свою мамочку, а я подготовлю Эда. Стабилизация закончится с минуты на минуту.

Я встала и, пошатываясь, направилась к выходу.

– Удачи, тыковка, – донеслось мне вслед.

Я на мгновение задержалась в дверном проеме и вдруг увидела ту лавину событий, что сметет нас через какой-то час, а то и раньше. И выдохнула:

– Удачи.

***

– Наташенька, доченька, ну где же ты была, везде заблокировано, недоступно, я всю ночь мониторила полицейские сводки, прости меня, что наговорила лишнего, но не надо так со мной…

– Мам, мам, мам… Все хорошо, я же сказала, что буду на работе.

Мама выглядела несчастной, и я подумала: интересно, она сознательно посылает эти сигналы на голограмму или так срабатывает память? А еще подумала, что если бы мама была жива, то дома бы все сейчас гремело от истерики. Кстати, а кто сказал, что дигиталы должны обязательно жить с семьей? Почему они не могут жить отдельно в своих домах, да почему вообще в домах – где угодно! Как обычные люди. Почему после оцифровки люди становятся буквально привязанными к родным?

Я знала ответ. Я хорошо помнила этот сквозняк внутри себя, точнее, внутри Ольги – оголенное, неизбывное одиночество.

Мама говорила что-то еще, я же упала на диван и прикрыла глаза. Нужно договориться о данных, объяснить, уговорить, а потом сразу мчать в центр – а там Эд, Макс, киберполиция, Лобков… Я со стоном обхватила голову.

– Наташенька, чем я могу тебе помочь?

Я открыла глаза. Мама стояла совсем близко, и взгляд ее был непривычно спокойным.

– Помочь?

– Я вижу, что произошло что-то серьезное. Не буду спрашивать, что именно, это твоя жизнь, захочешь – расскажешь. Но, может, я могу пригодиться? Ведь я же сейчас по сути… Безграничный банк данных. – Мама улыбнулась. – Могу быстро раздобыть любую информацию, связаться с кем угодно. Или, хочешь, просто рядом посижу… Погладить по голове, к сожалению, не смогу, но могу просто побыть здесь. Или наоборот.

– Мамочка…

В глаза вернулись слезы, я смахнула их, высморкалась прямо в рукав идиотского платья и промямлила:

– Мамочка, ты можешь помочь. Я сейчас подключу к тебе кое-какие данные… Их нельзя смотреть, их надо просто… сохранить.

Слова давались с трудом. Рядом со мной стояла моя единственная мама на свете, а я говорила с ней, как с флешкартой. Но мама кивнула:

– Подключай что угодно. Все сохраню, доченька.

У меня оставалось сорок минут. Нужно было умыться, принять душ, переодеться, накраситься, выпить кофе, настроиться.

Я легла на диван.

– Мам, а вот то, что ты сказала про побыть рядом… Побудь, пожалуйста. Я сейчас закрою глаза и, наверное, отрублюсь, но не давай мне спать дольше десяти минут, хорошо? И не уходи, пожалуйста, никуда, мама… Я не позволю им…

Последние слова я договаривала уже сквозь липкий тягучий сон. И уносясь все дальше, чувствовала мягкую теплую руку на своей голове.

***

– Как сказал бы великолепный Максим Максимыч Морозов: о-ху-ен-но!

Дима обнял Вику, закружил, потом осторожно поставил на пол и поцеловал.

– Спасибо, родная, это самый классный подарок в моей жизни. Боюсь даже представить, сколько ты выложила за эту вип-подписку.

Вика натужно улыбнулась.

– Надеюсь, не испортила тебе настроение…

Вместо ответа, Дима самозабвенно поцеловал ее. Он до сих пор пребывал в эйфорическом возбуждении. Конечно, оно было не таким невыносимым, как в первых версиях э-нета, но все равно хотелось срочно совершить подвиг или хотя бы заняться сексом.

Рядом покашляли, и Вика с Димой, задыхаясь, отпрянули друг от друга. Менеджер смотрел с понимающей улыбкой.

– Мы очень рады, что вам понравилась наша услуга. Сейчас вы можете пройти в комнату отдыха и выпить травяного чая. Ждем вас на следующие сеансы, не забывайте выбирать воспоминания из каталога заранее, чтобы не было накладок.

– Да-да, конечно…

Выходя из кабинета, они видели, как менеджер набрал код, и прозрачное тело Натальи Винтер – совсем не такое, как в воспоминаниях, а старое, ссохшееся, – начало мигать. Стабилизация.

В комнате отдыха играла медитативная музыка, а на столе стоял мятный чай. Дима наконец расслабился, и Вика задала мучивший ее вопрос:

– Дим, как думаешь, почему она согласилась?

– Кто?

– Наталья.

– А-а… Ну, если бы тогда узнали, что технология памяти породила маньяка, все исследования бы прикрыли. Так-то могли и центр под шумок прикрыть.

– Я не про то. Почему она согласилась на создание э-нета?

– На завтрашнем сеансе узнаем. Но скорее всего, здравый смысл взял верх. Она ж умная тетка.

Вика помотала головой.

– Она в первую очередь порядочная тетка… Думаю, на нее надавил Лобков.. Ну до чего же дебильная фамилия, а?

Она хихикнула, а потом они с Димкой пару минут ржали, как подростки над шуткой про член. Наконец они успокоились и какое-то время молча хлебали освежающий чай. Вика выпрямилась и посмотрела на Диму.

– А еще я не пойму никак, почему Наталья решила сама стать частью э-нета?

– О, они с этих подписок знаешь сколько имеют?

– Не похоже, чтобы ей нужны были деньги. Тем более, детей и родственников у нее не осталось.

– Ну, может, чтоб пример другим подать, мол, не так все страшно.

– Так никто и не думает, что это страшно. Я вообще только сейчас узнала, какая это травматичная процедура, оказывается.

– Эй, их же отключают на время сеанса.

– Ужасно.

Дима нахмурился.

– Я чего-то не пойму, к чему ты ведешь? Эмоциональная сеть изменила наш мир, сделала его добрым, светлым, расчудесным и все в таком роде. А открытия зачастую совершаются на костях, тебе ли не знать, ты ж историк. Так, может, Наталья хотела собой, своей памятью приблизить этот мир?

Вика опять мотнула головой.

– Нет. Уверена, она сделала это, чтобы хоть где-то сохранилась правда. Кажется, что кости, про которые ты говоришь, не остались в прошлом.

– А правда, о которой говоришь ты, доступна лишь немногим. Всё равно все пользуются бесплатной сетью, и даже в премиум и випе выберут скорее воспоминания актеров. Так что это бессмысленно.

– А как иначе она могла высказаться? Мы ее услышали, а значит, ничего не бессмысленно!

Дима пожал плечами.

– А ты не думала, что, Наталья просто сдалась? Вдруг доступ к ее воспоминаниям – это не высказывание, а исповедь?

– Ты, как обычно, недооцениваешь женщин.

Дима вздохнул:

– Зачем ты вечно спрашиваешь, а потом сама же споришь с любым моим ответом?

Вика улыбнулась:

– Забей. Пойдем палые листья собирать. Говорят, они пахнут корицей.

Они шли по коридору, когда Дима ткнул ее локтем в бок и шепнул:

– А давай саму Наталью и спросим?

И тут Вика заметила ее. Сухая, тонкая, седая и совсем маленькая, как птичка, Наталья стояла у окна и смотрела на осень. От этой картины Вика почувствовала, как все внутри мучительно сжалось.

– Не надо, Дим.

Но тот уже тащил ее вперед – “журналист я или нет!” (“Еще нет!” “Но скоро стану!”)

– Наталья, здравствуйте! Мы только что были у вас на сеансе, можно задать вам вопрос?

Наталья смотрела на них снизу вверх и казалась растерянной. Возможно, еще не отошла до конца от процедуры. Вика сцепила зубы и дернула Диму за рукав.

– Простите нас, мы уходим, нет вопросов.

Но та вдруг кивнула и сказала равнодушно:

– Задавайте, если хотите.

Дима самодовольно улыбнулся.

– Почему вы согласились стать частью э-нета?

Вика от неловкости отступила назад, немного за Диму, как будто могла спрятаться, исчезнуть из этого коридора, из этого центра.

Наталья снова повернулась к окну и молчала, казалось, целую вечность, хотя судя по спокойному Диминому лицу, в действительности это длилось несколько секунд.

Вика поняла, что каким бы ни был ответ, она не хочет его знать. Не важно, боролась Наталья таким образом или, наоборот, сдалась – это безвозвратно изменит что-то в жизни Вики, потому лучше не слышать…

– Я хотела понять, – произнесла Наталья.

Вика и Дима переглянулись.

– Простите, что именно? – спросил Дима после долгой паузы.

– Сейчас сложно это объяснить. Но тогда я думала о своей жизни и пришла к выводу, что никогда не понимала ни себя, ни людей, ни того, что происходит. Мне не хватало самой себя, своего взгляда, своих мозгов, чтобы осмыслить события и решения. И тогда я подумала, что, может, через других я смогу… разобраться. Странно, да?

Почему-то этот простой ответ подействовал на Вику как удар. Она умоляюще посмотрела на Диму, и тот поспешил попрощаться с Натальей. Они пошли прочь от нее, не глядя друг на друга.

Осенний город шуршал листьями. Пахло медом и свежестью. После э-нета обычная жизнь всегда воспринималась тоньше и ярче, и даже казалось, что возвращаться туда совсем ни к чему, ведь самые чудесные моменты, которые можно прожить, здесь, рядом.

– А ведь ты у меня тоже как тыковка, – бодро сказал Дима, и Вика только теперь сообразила, что на ней оранжевое вязаное платье.

– Идиот, – ответила она. И заплакала.

Автор: Александра Хоменко

Источник: https://litclubbs.ru/writers/8583-manjak.html

Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!

Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.

Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.

Читайте также: