В небольшом городке Элиста развернулась трагедия, отголоски которой слышны до сих пор. В 1988 году Советский Союз столкнулся с невиданной доселе проблемой — массовой вспышкой ВИЧ-инфекции, затронувшей жизни 75 детей в местной больнице.
Это событие заставило страну признать существование СПИДа и заговорить о сексе, о котором предпочитали умалчивать. Недавно эта история легла в основу сериала, привлекшего внимание к судьбам тех, кто оказался в эпицентре трагедии. РИА Новости встретились с реальными участниками тех событий, чтобы узнать, как сложилась их жизнь, и пролить свет на историю «нулевого пациента».
«Я всё знаю, у меня ВИЧ»
Александр Горобченко, житель Элисты, хранит детские фотографии своего сына — пожелтевшие от времени снимки, напоминающие о счастливом прошлом. Когда Сереже было всего одиннадцать, он стал одной из жертв трагической ошибки в Республиканской детской больнице Калмыкии, заразившись ВИЧ. С тех пор, как вспоминает Александр, фотоаппарат был заброшен — не до того было. Семья, столкнувшись с осуждением и страхом, была вынуждена переехать и старалась избегать лишних контактов с внешним миром.
Мужчина сегодня вспоминает, что ему и его родным пришлось жить как изгои, сам он ушел с работы, потому что коллеги избегали с ним контакта, даже руки не подавали при встрече. Он старался рассказать окружающим, что вот так просто, по воздуху, болезнь просто не может быть передана, но никто в это не верил.
В то время, в 1988 году, в Советском Союзе мало что знали о ВИЧ. Господствовало мнение, что это болезнь, поражающая в основном гомосексуалистов, да и то, преимущественно в капиталистических странах. Главный санитарный врач СССР Петр Бургасов убеждал население с экранов телевизоров, что в стране, где мужеложство (как он это называл) запрещено законом, так что СПИДу просто неоткуда взяться.
Осенью 1988 года Сережа Горобченко попал в больницу с травмой ноги, полученной во время игры с друзьями. После выписки его регулярно вызывали на анализы крови. Спустя полгода родителям сообщили страшный диагноз — ВИЧ. Предположительно, вирус попал в организм мальчика через нестерильные шприцы. Александр и его жена, работавшие в то время шофером и продавщицей, никогда раньше не слышали об этой болезни. Лишь когда родственники со стороны жены прекратили с ними общение, они осознали, что их жизнь навсегда изменилась.
— О диагнозе сына мы никому не говорили. Но в той больнице работала моя свояченица. Видимо, она и разболтала, — высказывал свою догадку Александр. — Потом узнали две женщины, живущие в нашем доме. А то, что известно двоим, знают все.
Самым страшным, по словам Александра, было то, что происходило под окнами СПИД-центра, организованного в Элисте после подтверждения массового заражения. Под окнами собирались местные жители и выкрикивали абсолютно жуткие фразы в духе: «Убирайтесь отсюда, спидники!».
Программу 7 класса Сережа заканчивал осваивать уже в больнице, в специально отведенной для него палате. Несмотря на то, что мальчик мог посещать обычную школу, родители боялись отпускать его, опасаясь травли со стороны одноклассников. Раз в полгода ребенка возили на обследование в Москву. Родители скрывали от него правду о болезни, придумывая разные предлоги для поездок. Но однажды Сережа сказал: «Не надо, я все знаю, у меня ВИЧ».
Как оказалось, во время предыдущего визита в Москву врачи сообщили мальчику о его диагнозе. Но, по словам Александра, сын не хотел расстраивать маму с папой и поэтому молчал. Родители не помнят, чтобы Сережа спрашивал о смерти, но они видели, как он слабеет день ото дня. В последние недели жизни он уже не мог ходить. Семья жила надеждой на то, что в СССР вот-вот наладят производство лекарства от СПИДа, о чем постоянно говорили по телевизору. Однако антиретровирусная терапия появилась в стране лишь в 1997 году. Сережа не дожил до этого момента, скончавшись на руках у отца за 5 лет до этого.
Для уколов меняли только иглы
Первую и, возможно, самую трагическую вспышку ВИЧ в Советском Союзе удалось остановить благодаря, можно сказать, случайности. Как-то в мае 1988 года в детской больнице Элисты скончалось несколько детей с неясными диагнозами. Мать одного из умерших малышей, движимая горем, решила стать донором, чтобы помочь другим детям. Однако, когда она попыталась сдать кровь, у нее обнаружили ВИЧ, и ее не допустили к донорству.
В реанимации и хирургическом отделении больницы находились еще несколько детей с аналогичными симптомами. Их анализы были отправлены в Москву, в недавно созданную лабораторию по эпидемиологии и профилактике СПИДа, которую возглавлял молодой инфекционист Вадим Покровский. Сейчас Покровский руководит Научным центром по профилактике и борьбе со СПИДом ЦНИИ эпидемиологии Роспотребнадзора.
Из 11 образцов сыворотки крови, отправленных на анализ, 3 оказались ВИЧ-положительными. Началось расследование, чтобы выяснить, как вирус мог появиться в Элисте, городе, не имеющем границ с зарубежными странами. Для выяснения обстоятельств детей с подтвержденным ВИЧ-статусом, их матерей и женщину-донора отправили в Москву для дополнительного обследования.
По словам Покровского, что все они лежали в одной палате для грудных детей, тогда у него и возникло предположение о внутрибольничном заражении. Позже пришли анализы других детей, и они тоже оказались положительными. С мая 1988 года по январь 1989 года вирус был обнаружен в крови 75 маленьких пациентов больницы. Специалист осознал, что Элиста находится на грани эпидемии ВИЧ, но местные власти не сразу поверили в это. Вадим Покровский вспоминал:
— Когда мы приехали для эпидрасследования, руководство больницы смотрело на нас как на сумасшедших: ходят, что-то изучают. Мы же решали конкретную задачу: прервать цепочку заражений.
Естественно, администрация больницы отрицала какие-либо нарушения. Медсестры утверждали, что дезинфицируют инструменты перед каждой инъекцией. Однако Покровский обнаружил в одном из кабинетов лоток с подписанными шприцами: «пенициллин», «стрептомицин». Инфекционист объяснил, что это могло означать только то, что их использовали не единожды, иначе не было бы смысла их маркировать. Тогда и появилась единственная рабочая версия заражения: детям нужны небольшие дозы лекарств, поэтому из одного шприца делали несколько инъекций, при этом меняли только сами иглы. Были и другие нарушения, которые могли привести к заражению, например, использование капельниц. Причина была та же: детям требовалось всего 100 миллилитров раствора, а в бутылках было 500.
В качестве дополнительного доказательства Покровский сравнил количество инъекций, назначенных детям, с количеством шприцев, отправленных на стерилизацию. Оказалось, что шприцев было вдвое меньше, чем назначенных инъекций.
Кем оказался «нулевой пациент»?
После того как был установлен способ передачи вируса, оставался нерешенным вопрос об идентификации так называемого «нулевого пациента». Команда Покровского провела масштабное исследование, охватившее тысячи детей, проходивших лечение в той же больнице. Они кропотливо фиксировали все контакты между пациентами, создавая сложные схемы на миллиметровой бумаге. Помещение, где работала комиссия, было буквально завалено этими чертежами. В результате поисков ВИЧ был обнаружен только у тех детей, которые находились на стационарном лечении начиная с мая 1988 года.
Одновременно с этим проводилось обследование родителей инфицированных детей. У многих матерей был выявлен ВИЧ, однако их мужья оставались здоровыми. И только у одного мужчины тест оказался положительным.
Вадим Покровский вспоминал, как осматривал первого пациента, заболевшего СПИДом. По его словам, это был «обычный советский гражданин», но с необычной историей: в начале 80-х годов он служил на флоте и был отправлен в командировку в Конго, где в то время свирепствовала эпидемия СПИДа. Покровский рассказывал, что бывший моряк не отрицал, что имел половые контакты с местными женщинами. Он пояснил, что для того, чтобы завоевать их расположение, не требовалось особых усилий — достаточно было купить банку пива и отдать пустую банку понравившейся девушке. Как выяснилось, в Африке в те времена эта тара очень ценилась, потому что местные жители использовали их для изготовления украшений и различных полезных в быту вещей.
Новость о своем диагнозе первый пациент воспринял крайне тяжело. Он осознал, что по его вине заразились десятки детей и взрослых, а также умер его собственный ребенок (в мае 1988 года — в то время, когда вирус начал распространяться в больнице).
Покровский отмечал:
— Нам удалось сохранить имя того человека в тайне — ему никто не мстил. Но калмыки очень радовались, что заразу к ним завез не представитель коренной национальности.
Тем не менее, судьба калмыцкого «нулевого пациента» сложилась трагически. Его постоянно вызывали в различные инстанции, пытаясь выяснить, не был ли он шпионом. На фоне чувства вины у него развился невроз, и он прожил всего несколько лет.
«Несколько семей хотели покончить с собой — убить и себя, и детей»
Очир Шовгуров, отец ребенка с ВИЧ, вспоминал, что если в Калмыкии долго не верили в эпидемию, то в других регионах, напротив, царила паника. Первых зараженных воспринимали не как жертв врачебной ошибки, а как распространителей инфекции. Он рассказывал, что несколько раз автобусы, следовавшие из Элисты, забрасывали камнями. По словам Шовгурова, «когда родители с инфицированными детьми приезжали на обследование в Москву, их отказывались селить в отелях, людям приходилось втридорога снимать комнаты у бабушек: они эпидемии не боялись».
Сыну Шовгурова, Оке, было всего полтора года, когда он попал в больницу с ОРВИ. После выписки он часто болел, и его снова госпитализировали в то же учреждение. Отец вспоминал, как однажды его жена вернулась домой в слезах и сообщила, что у сына обнаружили ВИЧ, тогда ни мать, ни отец мальчика понятия не имели, что это за болезнь и молили врачей сказать, насколько плохо обстоят дела. Те лишь отвечали, что лекарства пока не разработано.
Поначалу никто из соседей не знал о болезни Оки. Однако потом родители начали забирать своих детей из песочницы, когда мальчик подходил поиграть. Чтобы не травмировать ребенка, семья Шовгуровых перестала выходить во двор, когда там гуляли другие дети.
— Не представляете, как это неприятно. Переехали в другую квартиру, — вспоминал Очир. — Но мы еще нормально держались. Несколько семей хотели покончить с собой — убить и себя, и детей.
Ока часто болел, но после капельниц ему становилось лучше, каждая госпитализация воспринималась как последняя, ведь ребенок был совсем худеньким и хрупким, непонятно было, сколько он ещё продержится. Мать и отец оберегали его от каждого чиха. В итоге Ока прожил 11 лет, так и не узнав о своем диагнозе. После смерти сына Шовгуров продолжал общаться с родителями других детей и самими пациентами, которым удалось дождаться терапии и выжить. Однако с каждым годом такие встречи становились все сложнее.
— Несколько лет назад увидел в больнице одного мальчика, почти ровесника моего Оки. Он еле шел, с двух сторон его поддерживали родители. Сердце сразу заболело. Страшно подумать, как людям жизнь испортили, — добавлял мужчина.
Кого назвали ответственным за случившееся и назвали ли?
Несмотря на продолжительные поиски виновных, длившиеся два десятилетия с переменным успехом – дело то закрывали, то возобновляли – никто так и не понес уголовного наказания. В конечном итоге, дело развалилось. Вадим Покровский объяснял, что основной трудностью было установить прямую причинно-следственную связь между действиями конкретной медсестры и заражением конкретного ребенка.
По словам Вадима Валентиновича, в системе не существовало понятия коллективной ответственности, а следовало определить нарушения, допущенные конкретными сотрудниками больницы, что оказалось крайне сложной задачей. По его мнению, нарушения, по всей видимости, носили повсеместный характер. В результате, к административной ответственности привлекли руководство медицинского учреждения и вышестоящих чиновников в сфере здравоохранения.
В течение всего этого времени родители пострадавших детей пытались добиться справедливой компенсации через судебные разбирательства. Только в 2011 году Верховный суд Калмыкии принял решение о выплате семьям по 300 тысяч рублей. Однако, эта сумма вызвала волну возмущения. Очир Шовгуров, один из отцов, подал жалобу в Европейский суд по правам человека (ЕСПЧ), но ему было отказано в рассмотрении дела. Мужчина с горечью говорил о том, что сейчас его сыну было бы 35 лет, и он мог бы стать опорой и кормильцем для семьи.
Не единственная вспышка заражения
К сожалению, вспышка заражений в Элисте не была единичным случаем. Многих детей, находившихся в тяжелом состоянии, еще до установления диагноза переводили в крупные больницы в Волгограде, Ростове-на-Дону и Ставрополе. Там, как оказалось, существовали аналогичные нарушения, что привело к инфицированию около 220 человек. Спустя несколько лет схожие проблемы были выявлены в ряде республик Средней Азии. Однако, если в Калмыкии семьи верили в версию внутрибольничного заражения, то в восточных странах мужья часто бросали своих жен, не дожидаясь каких-либо объяснений.
Вадим Покровский рассказывал, что они даже направляли официальные письма, в которых с научной точки зрения объясняли возможные пути заражения, но эти доводы не убеждали мужчин.
Вспышки заражений происходили и в других странах. Самый масштабный случай произошел в Ливии, где эпидемиологическое расследование не проводилось. Вместо этого, в диверсии обвинили болгарских медсестер, работавших в местной больнице. Их приговорили к смертной казни, но впоследствии все же отпустили на родину. Покровский также писал обращения в их защиту.
Элистинская трагедия заставила руководство страны обратить серьезное внимание на проблему. В СССР была создана сеть центров по борьбе со СПИДом, налажено производство одноразовых шприцев и приняты другие меры, которые позволили значительно снизить риск подобных заражений в будущем.