- Вот вы говорите: война, спрашиваете, как мы воевали... А я вам так скажу: мужику воевать природой назначено. Идёт враг - останови, защити землю свою. А ежели спасуешь - кто ты после этого?.. А женщины? Бабы? Когда они воюют - вот где подвиг, вот кому памятники ставить надо...
Замолчал дед Кондрат, потянулся за папироской, потом передумал, махнул рукой: всё же с пионерами беседует, негоже перед ними смолить. А ребята притихли, только переглядывались, ожидая продолжения разговора.
Крякнув, открыл Кондратий Осипович альбом с фотокарточками, бережно провёл грубой, узловатой рукой по пожелтевшим снимкам, потом перевёл взгляд на гостей и спросил:
- А сколько вам годов-то, ребятки?
Командир отряда, бойкая, звонкоголосая девчонка Светка, встала и чётко проговорила, словно отрапортовала:
- Кому уже тринадцать исполнилось, а кому ещё двенадцать только.
РАССКАЗ. РАБОЧЕЕ НАЗВАНИЕ "КУРНОСАЯ"
- Тринадцать... - эхом повторил Кондрат. - А ей четырнадцать было, Курносой нашей, когда война началась... Про неё расскажу, про Люсю-медсестричку. Всё, что помню, что знаю, - поведаю. Никого у неё не осталось из родных, всех война забрала. Может, хоть вы, ребятки, сохраните память об этой девочке... Заслужила она...
И повёл свой рассказ седовласый ветеран, словно не для них говорил, не для этих девчонок и мальчишек, что появились на свет почти через тридцать лет после Победы. Просто вспоминал - себя молодого, войну, боевых товарищей и курносую медсестру Люсю, навечно оставшуюся там, в сорок пятом, под Познанью...
Родилась Люся в Харькове. Отец её работала на заводе - на бывшем паровозном, где к началу сороковых было налажено производство танков Т-34. Мама работала учителем, а младший брат Лёнька в 41-ом ещё ходил в детский сад.
Отца не стало в сентябре - погиб прямо в цеху от немецкой бомбы. Мать, собрав детей, отправила их со своей младшей незамужней сестрой к дальней родственнице под Наро-Фоминск. Тогда ещё казалось, что дотуда война не доберётся... Сама женщина осталась в городе, чтобы помогать подполью. И, как узнала Люся много позже, была расстреляна в мае 42-го...
До Наро-Фоминска беженцы добрались в начале октября. Однако фронт тоже двигался за ними и подходил всё ближе, ближе... И после первой же бомбёжки тётушка Люси приняла решение оставить город и двигаться дальше - на восток.
На железнодорожной станции царили хаос и смятение. Народ штурмом брал последние поезда, на которых ещё можно было уехать в тыл. Кому не посчастливилось отвоевать себе место в теплушке, шли пешком, увязав в покрывала и скатерти только самые нужные и дорогие сердцу вещи.
Люсе с братом и тётей повезло. Их, потерянных и заплаканных, посадил в вагон хмурый дядечка в командирской форме, хотя на него и ругались другие военные: не положено посторонних брать!
- Да какие они посторонние? - хрипло кричал командир. - Это же дети! Дети! Станки, значит, свои вы от немцев увозите, а этих детей и бросить можно? Они ж не станки, их не жалко?!.
Комендант поезда выругался и махнул рукой: делайте, мол, что хотите. Грозный дядечка тут же подхватил на руки испуганного Лёньку и поставил его в тамбур, следом помог взобраться по ступеням самой Люсе и тётушке. Их видавший виды чемодан, с которым они бежали из Харькова, командир закинул в вагон уже на ходу. И стоял ещё какое-то время, глядя вслед отходящему поезду, и махал рукой в ответ на робкие благодарные улыбки жмущихся друг к другу беженцев...
А потом... Потом Люся услышала жуткий, оглушающий и разрывающий барабанные перепонки вой, и тут же - грохот. Неведомая сила подняла её и выкинула вон из тамбура... Девочка провалилась в чёрную пустоту, успев лишь заметить пламя, пожирающее вагон, в котором остались тётушка и Лёнька...
Очнулась она в прифронтовом госпитале. Вокруг стонали, кричали, бормотали израненные, обмотанные бинтами люди. Между ними метались медсёстры и санитарки...
Через месяц Люся встала на ноги. Контузия напоминала о себе лишь болью в затылке и слабостью. Когда пришла пора выписываться, девочка не моргнув глазом соврала товарищу военврачу, что ей уже исполнилось семнадцать, и попросила оставить её здесь, при госпитале, санитаркой. Документы Люсины сгорели вместе с чемоданом. Военврач, посмотрев на неё с подозрением, хотел, было, отказать. Но столько мольбы, столько надежды читалось в глазах девочки, что он, вздохнув, всё же кивнул в знак согласия.
Так Люся стала санитаркой.
Она ловко мыла полы, помогала перекладывать раненых с носилок на койки, кормила их с ложки, выносила из-под лежачих судна, стирала бинты и марлю, постельное бельё, писала письма за тех солдат, которые сами не могли держать карандаш... И - молчала. Всё время молчала, словно разом позабыла человеческую речь...
Раненые, бывало, пытались с ней шутить, старались угостить кто сахарком, а кто и конфеткой эту худенькую, шуструю девочку. Она благодарно улыбалась в ответ, но не произносила ни слова.
Так прошёл месяц, второй. Люся окончательно освоилась в госпитале, привыкла к постоянному запаху крови и пота, но в мыслях так и осталась на той злополучной станции, пылающей после немецкого авианалёта...
Однажды, в самом конце января 1942 года, она услышала, как раненые обсуждают какую-то статью из газеты "Правда". Взрослые дядьки, не боявшиеся смотреть смерти в лицо, плакали, как дети, когда читали про Таню - молодую разведчицу, которую после страшных пыток немцы казнили в подмосковной деревне Петрищево...
Поздно вечером, управившись со всеми делами, Люся тоже взяла в руки этот номер... "Палач упёрся кованым башмаком в ящик, и ящик заскрипел по скользкому утоптанному снегу. Верхний ящик свалился вниз и гулко стукнул оземь. Толпа отшатнулась..." - описывал автор момент казни.
Девочка содрогалась от прочитанного, её сердце, и без того полное боли, прожигала ненависть и невыносимое желание мстить за всех: за Таню, за папу, за Лёньку и тётушку...
А утром она подошла к главврачу и робко протянула тому клочок бумаги, на котором ровным, красивым почерком были написаны... стихи:
"Попрощавшись с матерью, в шинели, ты ушла, чтоб больше не прийти.
И берёзы горестно шумели на твоём заснеженном пути.
Вечером мела метель шальная, слышался тоскливый женский плач.
Ты по снегу шла совсем босая, сзади плёлся, съёжившись, палач.
Он смотрел со страхом, с удивленьем на девичий тонкий силуэт...
Пусть скорей закончатся мученья! Как же мало было тебе лет!
Вот уже стоишь перед народом, и сжимает шею мёрзлый жгут.
Не поймут тебя враги, уроды, что нещадно кровь людскую пьют!
"Вешайте! Никто вас не боится! - звонкий голос - словно острый нож:
В вашей смерти жизнь моя продлится! Я умру, но всех нас не убьёшь!"
...Что это? Как тихо сразу стало... Стон безмолвный рвётся в небеса...
Смело комсомолка погибала, но не опустила вниз глаза!
Таня! Ты навек осталась с нами! В восемнадцать гордых, вечных лет!
Как твоё негаснущее знамя комсомольский я держу билет!
За тебя, за милую Отчизну, за родные русские поля
Я не пожалею даже жизни, чтоб жила советская земля!" (*)
- Пожалуйста, - тихо произнесла Люся, - отправьте это стихотворение в газету. И... отпустите меня на фронт, на передовую. Я... я хочу бить их всех, бить и рвать, насколько сил хватит! А не отпустите - всё равно убегу, не могу больше в тылу сидеть, пока эти сво*очи по нашей земле ходят!
Военврач, уставший и измождённый очередной бессонной ночью, покачал головой:
- Да кто ж тебя на передовую пустит, глупенькая? Максимум в медсанбат возьмут - такой же санитаркой. Так какая разница, там или здесь бинты стирать? Разве что на курсы медсестёр могу тебя послать. А уж там - куда направят. Может, и на передовую...
Люся нахмурилась, но кивнула. И уже на следующий день её сопроводительные документы были готовы, она отправилась учиться на медсестру.
- А к нам, ребятки, Люся попала уже в сорок третьем, да, - продолжал свой рассказ Кондратий Осипович. - Пигалица пигалицей, а какая боевая девчонка! Мы промеж собой её Курносой прозвали. Берегли, жалели... Да разве ж война к кому жалость испытывает?.. И вот где самое пекло - там Люся. Иной мужик под миномётным огнём встать боится, в землю вжимается, а она - где перебежками, где ползком, но доберётся до раненого. Перевяжет, успокоит... И тащит, тянет на себе, откуда только силы берутся!
Замолчал дед. Снова за папиросы взялся, да опять отложил пачку в сторону...
- И меня вот так же однажды наша Курносая вытащила из-под огня. И ранение-то не особо серьёзное было - в бедро, а крови много потерял. Если б не Люся, не сидел бы сейчас я с вами. Да... А как затишье, так приткнётся где-нибудь в уголке и пишет, пишет... Стихи, вишь, сочиняла... Да такие складные получались! Мы... потом, когда... не стало нашей Люсеньки, всю тетрадку её по листочкам разобрали - на память. Вот, столько лет прошло, а храню её стихотворение.
Кондратий Осипович протянул ребятам тонкий серый листочек, на котором плотно уместились выцветшие, местами плохо уже читаемые слова:
"Какой сумасшедший ветер, какой безжалостный снег!
Ответьте же мне, ответьте: кто он такой - человек?
Брожу по замкнутым улицам, ответа ищу, ищу,
Тяжёлое небо хмурится. Что делать мне? Я молчу.
Крутым фонарём качается луна - как далёкий мыс.
...А всё-таки в чём заключается короткое слово: смысл?" (**)
Светка прочитала вслух стихотворные строки и вздохнула, возвращая листок деду Кондрату:
- Как красиво написано!
Тот кивнул:
- Да, красиво... И вся-то она, наша Курносая, была такая - красивая. Любили мы её, все любили. Не как женщину, нет - сразу ведь видно, что девчонка она была, ребёнок совсем. А как... дочку, что ли?..
Дед бережно убрал стихи назад в альбом, вздохнул - глубоко, словно перед погружением в воду, и продолжил:
- А в феврале сорок пятого, под Познанью, на нас вышел с тыла немецкий взвод, что вырвался из окружения... Аккурат на полевой госпиталь наткнулись, гады. Человек сорок, может. Потрёпанные, голодные, злые. А тут - кухня, медикаменты... Завязался бой. Медсестрички и раненые, которые могли ходить и стрелять, тоже оборону заняли... Да... И Люся с ними. С автоматом...
Стреляет, а сама частушки поёт, представляете?.. "Ой-на, ой-на, скоро кончится война! Будет праздновать победу вся советская страна!" Потом другую: "Фрицу знатно хвост прижали, до Берлина будем гнать! В самом логове раздавим, чтоб забыл, как воевать!" Голосок тоненький, но звонкий... А потом... поднялась наша Курносая, крикнула: "За Родину! За Лёньку моего! За маму с папой! За Зою Космодемьянскую! Ура!" И побежала на немцев... И мы - за ней... Орём, стреляем... В рукопашную уже пошли... Положили их всех до одного...
Голос деда задрожал, сорвался... Вытирая слёзы, завершил фронтовик своё повествование:
- А Люсю... мы нашли потом уже. Автоматной очередью её прошило... Там же и схоронили... Только тогда и узнали мы, что фамилия у Люси была Поливаева...
Замолчал дед. Молчали и ребята. И лишь девчонки всхлипывали, а Светка - громче всех.
Теперь она - уже давно не Светка, а Светлана Николаевна, уважаемый человек, учитель, сама уже бабушка. И каждому своему классу обязательно рассказывает она про медсестричку Люсю - курносую девчонку, чью жизнь на самом взлёте оборвала проклятая война. Рассказывает, чтобы и нынешние дети тоже - помнили. И дальше несли эту святую память!
(*) - стихи автора; написаны ещё в школьные годы. С этим стихотворением в том числе я в 1988 году ездила на XIV Всероссийский литературный праздник в г. Саратов.
(**) - стихи так же авторские.
P.S. Благодарю всех за интерес к моему творчеству! Напоминаю, что другие литературные произведения можно найти в подборке "Рассказы и стихи":