Сентябрь. Утро. В школе еще никого нет. Тихонько пробираюсь по черной лестнице и останавливаюсь на маленькой площадке. Здесь когда-то, еще в годы, когда школа имела статус мужской гимназии, была комната для обслуги, потом хранился школьный инвентарь, сегодня – один из медицинских кабинетов.
В военное и послевоенное время здесь жила она – героиня моего рассказа - Мария Миних. Закрываю глаза и прислушиваюсь. Эти стены знают столько историй, что если научить слушать всю школу, они каждому расскажут свою, индивидуальную и неповторимую.
Я же сегодня передам Вам только одну. И если Вы пожелаете ее дополнить, буду только рада.
В сороковые школа не на миг не закрывалась и не прекращала своей деятельности. Проводив на фронт самых родных, не позволяя себе плакать, голодные учителя учили голодных детей, но никто не роптал и не жаловался. Мысль о скорой Победе согревала души и детей, и взрослых. Ссыльные учителя во все времена, несли в Енисейск культуру и образование. Но не о них сейчас речь. Речь о женщине, которая, попав сюда, и говорить-то по - русски не умела. Немка, враг, она сумела стать для нескольких поколений самой родной и самой доброй. Именно о ней рассказывают мне стены в самом укромном местечке школы между первым и вторым этажами.
Раннее морозное утро. Светает. Маленькая женщина, худенькая, закутанная в какие-то нелепые, явно с чужого плеча тряпки. Поверх них старая, поношенная шаль. Не видно ни глаз, ни лица. Никак не привыкнет чужестранка ни к сибирским морозам, ни к тяжелой работе. Еще год назад Мария Мюнх, а по-русски Миних не могла себе представить, что окажется в Сибири в числе ссыльных и неблагонадежных. Откуда, она, из какой части Германии, не знает никто и до сегодняшнего дня. А тогда? Тогда просто жалели. Жалели и старались помочь. И врага в ней не видели.
Отворив большую дубовую дверь, она входит в огромных размеров здание, на фоне которого, кажется еще меньше и незаметнее. Это величественное здание городской школы.
Перед женщиной огромная старинная лестница. Садится на первую ступеньку и тихонько вздыхает. В глазах ни слезинки, в руках большая охапка дров. Как она ей рада, этой непосильной ноше, поймет только тот, кто оказался на чужой земле без крова, работы, близких.
Отдышалась и вперед! К началу учебного дня в школе должно быть тепло. Сейчас в это трудно поверить, но в сороковые огромная трехэтажная школа отапливалась печами.
Истопник один – тетя Маша. Так звали ее все в школе. И она всем довольна. Просто счастлива: у нее есть работа и кров над головой. Женщина уже в который раз за утро поднимается с очередной охапкой дров по крутой лестнице. Еще немножко – и прибегут мальчишки-старшеклассники. Они здесь рослые, сильные, взрослые не по годам. И не по годам добрые. Они помогут. Шутя натаскают дров и на третий этаж. И так из зимы в зиму, из года в год, пока не установят в школе центральное отопление.
Пройдет время – и тетя Маша будет свидетелем уникальной истории. На третьем этаже в угловой классной комнате не было места для еще одной парты. Решение проблемы нашли сами ученики: за одно воскресенье под руководством деда - печника, грамотно разобрали огромную кирпичную печь и вынесли все до последнего кирпичика во двор. К утру от такого колоссального ремонта не осталось и следа. Что не убрали мальчишки, подмела и убрала тетя Маша. У нее никогда выходных не было. Парт хватило всем. Класс удалось сохранить в полном составе.
Начинается день. Звонок разводит ребятишек по классам. Можно вздохнуть. Мария открывает дверь, перед которой я так люблю сидеть, и входит в свою комнатку: железная кровать, стол, кожаный диван, – обстановка самая скромная, но как здесь хорошо, тепло и уютно. Директор школы под свою ответственность предоставил эту каморку для жилья врагу, немке, почти не говорящей по-русски. Потом пришел другой и третий директор – а она оставалась. Оставались и работа, и жильё. И она была готова работать хоть кем, лишь бы жить тут. Ночной директор – так ее звали в коллективе. Утром открывает школу, вечером закрывает за последними дверь.
Будто вчера приходил учитель физики Борис Иванович Болотов и вспоминал, и рассказывал о чеченских мальчишках, и жалел их:
«Учиться они не хотели. Да и не могли в силу незнания языка. В школу они ходить тоже не хотели, да и не в чем им было ходить. Вообще, они жить не хотели… выдавали всем прожаренную, но сырую одежду. Старики, чтобы хоть как-то просушить её, натягивали сначала на себя, а потом отдавали детям…»
Да разве только чеченцы учились тогда в школе. И литовцы, и немцы, и татары, и монголы, и финны, и поляки… Но таких обездоленных, как калмыки, здесь еще не было.
Русские – удивительные люди. Врага ни в тете Маше, ни в этих несчастных, заброшенных сюда войной не видели. Детей так называемых врагов народа учили, как и местных. Тетя Маша сумела за неприязнь платить любовью. До тех пор платить, пока неприязнь не стала ответной любовью. Может, это дар, может … Сколько слез она пролила, не видел никто. Это и спасло, пожалуй.
Видели трудолюбивую добрую женщину, загнанную в лихую военную годину в далекую Сибирь. Все-все, кто учил и учился в военные и послевоенные годы в школе – все тянулись к тете Маше со своими маленькими и большими бедами. Они до самого выпуска из школы бегали к ней делиться своими секретами. Для каждого находила она доброе слово. Всегда с улыбкой, всегда с любовью шла она к людям. Русский быстро выучила, и те, кто пришел в школу в восьмидесятые уже и не верил, что когда-то она и говорить по-русски не умела. Знать не хотели, что тетя Маша ссыльная, враг народа.
Мысли вернуться в Германию, у нее не было. Сестра уехала как только возможность представилась, а детей сестры, своих племянников, воспитывала тетя Маша. Да и все чужие за эти долгие годы давно стали своими. По утрам она их, как родных, встречала: кому нос вытрет, кому шарфик завяжет, рукавички разберет и по парам на батарею сушить разложит.
Грустной тетю Машу видели только раз. Когда однажды среди женщин зашел разговор о мужчинах, секретарь тетя Тася задала простой женский вопрос:
- Тетя Маша, ты всегда у всех на виду. А ты любила хоть раз?
И тут лицо женщины потемнело:
-Знакомства были и даже встречи. Но как только мужчина узнавал, что я немка, отношения прекращались сразу же. Потом я просто перестала бередить свою душу. Тяжело это.
Больше подобных вопросов никто себе не позволял. Окружающие старались беречь женщину, а она просто растворялась среди них, окружая больших и маленьких любовью и заботой.
Столовские вообще считали ее своим работником. К моменту их прихода тетя Маша и печи разогреет, и воду вскипятит. А уж попробовать фарш на соль – это вообще было ее обязанностью.
И сегодня Галина Михайловна Ткаченко вспоминает, как однажды пересолила фарш и только после обеда, когда были съедены все котлеты, узнала об этом:
- Тетя Маша, что ж вы не сказали, когда пробовали?
- Жалко тебя, Галя, было, обидеть боялась! Боялась, что исправить не сумеешь. Прости меня.
Подруга Галины Михайловны дополняет:
- А я однажды молоко на плите оставила. Когда вспомнила, исправить ничего было нельзя: ни телефонов, ни такси не было. Приготовилась утром платить за испорченный продукт. А тетя Маша буквально спасла. Запах услышала. Убрала. Нельзя это забыть! И редкость, и радость, когда такие люди случаются в вашей жизни. Учителя вспоминают, как тепло становилось на душе, когда подходила она к ним после уроков и тихонько говорила:
- Ты устала. Сходи в столовую. Там так укусно сегодня. Это «укусно» реально грело душу и уводило от проблем. Одной семьей жили. И ночной директор был центром этой семьи. Отношение к тете Маше негласно становилось мерилом человечности и для детей, и для взрослых.
Весь город помнит, как на Первое сентября, брали юноши тетю Машу на руки и нарядную, маленькую, в белом платочке и со звонком в руках бережно проносили через весь школьный двор. А она привычно звонила, как бы пробуждая в людях самое лучшее и светлое, приглашая учить и учиться, радоваться мирному небу и друг другу.
А когда пришло время и устроивший свою жизнь племянник решил забрать женщину к себе, старшеклассники упрашивали ее остаться и не переезжать из школы. Обещали взять шефство над ней и во всем помогать… Но… чему быть, тому быть. У племянника тетя Маша долго не прожила. Прощаться с ней ездили все работники школы. Грустный это был день. После Рождества в 97-ом это случилось.
Сама я тогда еще не родилась, и с историей моей героини знакома только понаслышке. Просто чувствую, что должна рассказать об этом человеке немножко больше, чем помнят старожилы и записано в истории школы. Уже сегодня понимаю, человек – песчинка в огромном море жизни, и в период шторма выжить этой песчинке невероятно трудно. Мария Миних (Мюнх) сумела в этом море раствориться и стать его частью!
