Источник страдания для завхоза Петровича – слушать, как мы с Ваней поем под гитару или в караоке. Наши вкусы с петровичевыми не совпадают ни в одной ноте, но он всеми силами симулирует удовольствие. Потому что надеется.
Лет пять назад, будучи в состоянии глубокого душевного волнения и неправильно рассчитав соотношение кампари к апельсиновому соку, я спела песню «Любовь – волшебная страна» из кинофильма «Жестокий романс», и теперь Петрович терпеливо ждет моего второго прибухивания. Он бы мне даже сам налил, но не знает рецепт «кампота», который открывает в склочных и неприятных женщинах залежи прекрасного. Ему кажется, если добавить в секретный напиток еще каплю, то я смогу осилить и вершину философской лирики крепких мужчин - песню «А белый лебедь на пруду».
Но годы идут, а я все не пью, и поэтому, очевидно, репертуар наш с Ваней не улучшается. Ухудшается даже, по мнению завхоза. Только-только он привык к нам немного, как снизу постучали другие песни, еще хуже прежних. И Петрович стал роптать, глядя, как мы в очередной пятничный вечер после работы готовим маленькую посиделку для узкого круга чутких коллег.
- Опять фигню всякую будете петь? - Худсовет, шел бы ты домой уже, - посоветовал Ваня. - Мне, может, хороших песен хочется! Я же знаю, что Салли Каэсовна может, – не сдавался Петрович. Один его ус торчал агрессивно в сторону Ивана, а другой - льстиво – в мою. - Хороших сегодня не будет, - говорю я склочным тоном продавщицы из сельмага. - А когда будет?! – не выдерживает Петрович. – Ну хоть «Сиреневый туман»! - Петрович, ну прошу тебя, иди домой, а? – закричал Ваня.
Петрович побрел на выход. Мы думали – домой. А он – к директору. Сообщить, что информационно-издательский отдел собирается вызывать Сатану и архидемонов, хотя у них нет пропуска….
В юности Ваня играл в ресторанах, и однажды за вечер восемь раз исполнил «Владимирский централ» и четыре раза «Таганку». На эти деньги он потом жил целый месяц, но теперь «заказать» ему песню невозможно. Черта между «поиграть для удовольствия» и «концертом по заявкам» была проведена раз и навсегда. Неумолимо. Я его в этом поддерживаю: устала объяснять бухгалтерии, почему, если я пою «Мельницу», я не буду петь Лободу. За несколько лет все, кому в нас что-то взаимно не нравилось, поняли: мы вообще не думаем о людях, которые нас окружают. Со всех сторон прямо окружают! Так что «заказчики хороших песен» перестали участвовать в этом фестивале. Осталось человек пять, разделяющих наши вкусы, и один упорный завхоз.
…Прошел где-то час. Петрович сидел с таким лицом, будто его укачало, но все равно ждал, пока мы закончим валять дурака и перейдем к искусству. И вдруг рядом образовался директор Сергей. Мы-то думали, он давно ушел домой. А он не ушел.
А Ваня начал новую песню: «Миллионы порожних бутылок заполняют чертоги чердачьи…» На словах «под подковами парнокопытных» Петрович очнулся, встал и громко объявил:
- Такой муры я давно не слышал! Бред! Ванька, хватит этой музыки для психов!
И тут я одернула его и тихонько подсказала:
- Вы что! Это любимая песня Сергея Михайловича!
У Петровича был вид человека, попавшего в капкан и раздумывающего, не откусить ли себе ногу. Под обличительные смешки он пригладил остатки приподнявшихся седых волос и сказал:
- Пойду проверю черный ход. Вдруг забыли запереть.
Директора завхоз уважает и обожает. Потому что тот не пьет, не курит, не матерится и не повышает голос. Потому что тот навел порядок и ни разу не лишал коллектив премии по надуманному поводу. Парковочное место директора в любое время года гостеприимно почищено от снега, льда, осенних листьев, летних листьев, пыли, болезнетворных микробов и бактерий. Даже когда сугробы за полдня вырастали в половину человеческого роста, место директора зияло асфальтовой чернотой, как разверстая могилка. Петрович вылезал оттуда со своей неизменной лопатой и шел, загребая снег голенищами высоких валенок, уставший, но довольный.
И теперь, как честный самурай, оскорбивший честь сюзерена, Петрович должен был совершить харакири стыда.
Когда он ушел, директор задумчиво сказал:
- А мне, кстати, песня, и правда, понравилась. А чья она?