Его часто называют человеком эпохи, но на самом деле он был человеком вне эпохи. Пока одни воспевали систему, другие с ней боролись, Пастернак жил в другом измерении — в поэзии, музыке, любви. Он был здесь, но как будто не отсюда.
В детстве он мечтал стать композитором, брал уроки у самого Александра Скрябина, писал сонаты. Но однажды, стоя в поле под грозой, он услышал музыку мира без нот — музыку слов. Так началась его поэзия.
Рос в семье, где за ужином обсуждали Толстого и Рахманинова, а вместо сказок перед сном можно было услышать рассуждения Поленова или Левитана. Он впитал искусство с молоком матери — буквально, ведь она была пианисткой, отец — художником.
И всё же путь к литературе был долгим. Сперва философия, затем путешествия по Европе, затем годы поиска своего голоса. Первые стихи выходили робкими, будто только пробовали себя в мире. Потом этот голос стал сильнее, твёрже, обрёл узнаваемый ритм.
“Гул затих. Я вышел на подмостки…”
Пастернак любил природу и чувствовал её, как живое существо. Он мог сказать: «вишня оживает» или «осень смотрит в окна», и это не выглядело метафорой — это был взгляд художника, который видит мир иначе.
Его любовь к жизни была полной, всеобъемлющей. Он любил женщин — красиво, возвышенно, самоотверженно. Его музой была Марина Цветаева, а главным романом жизни — Ольга Ивинская, ставшая прообразом Лары в «Докторе Живаго».
Роман, который нельзя было написать
«Доктор Живаго» он создавал медленно, как художник наносит мазки на холст. В этом романе — вся Россия: не идеализированная, не плакатная, а живая, сложная, перепутанная, как судьба его героев.
Книга стала преступлением, потому что рассказывала правду. Её не хотели печатать в СССР, но рукопись попала за границу. Роман издали в Италии, а затем перевели на десятки языков.
Когда Пастернаку присудили Нобелевскую премию, разразился скандал. Его коллеги-писатели называли его предателем. Газеты клеймили, на собраниях рабочих заводов требовали изгнания. Дошло до абсурда: его исключили из Союза писателей за творчество, которое возвышает буржуазную мораль.
Ему пришлось отказаться от премии. Но разве можно отказаться от бессмертия?
Переводы, которые стали каноном
Когда писать собственные книги стало опасно, он ушёл в переводы. Гёте, Китс, Верлен, Рильке — он не просто переводил их, а проживал каждую строку, наполняя их русской музыкой.
Но больше всего его имя связано с Шекспиром.
“Быть или не быть — вот в чём вопрос.”
Казалось бы, сколько раз это уже переводили? Но именно его версия Гамлета стала канонической. Не потому, что была дословной, а потому, что была точной по духу. Гамлет Пастернака — не книжный персонаж, а человек, стоящий на грани судьбы.
Последние годы и вечность
Его имя пытались стереть, но люди продолжали его читать. В переделкинский дом приносили записки с благодарностями, незнакомцы писали письма.
“Я не ожидаю от вас справедливости. Вы можете меня расстрелять, выслать, сделать всё, что вам угодно. Я вас заранее прощаю. Но не торопитесь. Это не прибавит вам ни счастья, ни славы. И помните: всё равно через несколько лет вам придётся меня реабилитировать.”
Так и случилось.
Спустя почти 30 лет после его смерти «Доктор Живаго» впервые опубликовали в СССР. Шведская академия признала отказ от премии недействительным. Его имя вернули в Союз писателей.
Но всё это было уже неважно. Потому что он давно стал выше наград и реабилитаций. Он остался в стихах, в книгах, в строках, которые живут даже без подписи автора.